Как поцеловаться рождественским утром - Дженни Проктор

Я не отвечаю и просто отхожу в сторону, показывая на Ноя.

— Джо, это мой друг, Ной, он врач. Думаю, вам стоит позволить ему посмотреть Сабрину, хорошо?

Джо сразу соглашается, и Ной берется за дело. Большинство родственников уже бросили стол и выстроились по периметру комнаты, наблюдая за тем, что он делает.

Точно как вчера, когда он занимался мной, его движения быстрые и уверенные, голос спокойный. Он объясняет Сабрине и ее отцу, что делает, пока пальпирует живот, потом прикладывает стетоскоп, прослушивая кишечные шумы. Я никогда не отрицала, что ценю спортивный пресс и рельефные руки. Приятно, что у Ноя все это есть. Но, честно говоря, больше всего меня притягивает компетентность. Умение. В тот момент, когда я вижу, как он делает то, чему учился долгие годы, он кажется невероятно притягательным.

Закончив осмотр, он переводит взгляд на меня и едва заметно кивает.

Приятно оказаться правой. Но от этого не легче за Сабрину. Потому что она проснется в рождественское утро в больничной палате.

Ной помогает Сабрине устроиться у отца на руках, а потом идет с ними к двери. Сейчас им проще самим доехать до больницы, чем ждать, пока приедет скорая, а потом еще будет спускаться с горы. Но Ной обещает позвонить заранее и предупредить больницу.

Через несколько минут остальные Питерсоны тоже собираются уйти: надевают пальто, собирают сумки и подарки, которыми обменялись до ужина. Я не могу их винить. Продолжать праздник в такой ситуации странно. Но по обрывкам разговоров кажется, что они не отменяют встречу, просто переносят ее в больницу, чтобы быть рядом и знать, как дела у Сабрины.

Как только я понимаю, что у них такой план, я помогаю поварам аккуратно упаковать тройной шоколадный чизкейк, который семья собиралась подать на десерт.

Я стою на кухне, по локоть в контейнерах, когда вижу, как Ной выходит из своей комнаты, уже в ботинках и куртке, и направляется к задней двери. Я хмурюсь, глядя на него. Что-то не так. В его плечах — напряжение, челюсть сжата, брови сведены.

— Ной, — зову я.

Но он не останавливается. Даже не смотрит в мою сторону. Просто открывает дверь, выходит в темноту и закрывает ее за собой громким, тяжелым звуком.

На кухне шумно, возможно, он просто не услышал меня.

Но я прекрасно понимаю другое: Ной приехал в Stonebrook, чтобы отвлечься от медицины, а теперь второй вечер подряд его просят делать ровно то, от чего он бежит. Он не колебался, когда помогал Сабрине — он и не стал бы. Точно так же, как вчера не колебался, когда помогал мне.

Но вчера, когда мы говорили, я не почувствовала, что он хоть как-то продвинулся в своих переживаниях. Его шесть недель заканчиваются. Он не знает, чего хочет. И вот — два вечера подряд, когда его снова ставят в положение врача, которым он не уверен, что хочет быть. Глупо было бы не подумать, что он расстроен. Или, как минимум, подавлен.

— Ну вот, это последний кусок, — говорит Кендра.

Менеджер кейтеринга стоит рядом, нарезает чизкейк и передает мне, чтобы я раскладывала его по контейнерам. Последний кусок — значит, мы закончили. Она забирает контейнеры и складывает их в сумку у ног.

— Отлично. Спасибо, — говорю я. — Я отнесу это вперед.

— И это тоже, — говорит Кендра, вытаскивая поднос с рождественским печеньем. — Скажи им, что мы положили пластиковые вилки.

Проходит еще минут десять, прежде чем последние Питерсоны выходят за дверь. То теряет кто-то куртку, то кошелек, то маленький мальчик умудряется потерять один носок — только один.

И все это время у меня в голове одна мысль: где Ной? Все ли с ним в порядке? Он расстроен? Ему нужна я?

Наконец-то мы разбираемся со всеми, и я отправляю их ввысь по дороге с чизкейком, печеньем и самым бодрым «С Рождеством», на какое сейчас способна.

Если честно, прозвучало слегка вымученно. Но никто не заметил.

Как только дверь закрывается, первая мысль — бежать наверх, переобуться и мчаться за Ноем. Но теперь, когда у меня действительно есть возможность, я не уверена, что это правильный шаг.

Если он ушел, значит почувствовал необходимость побыть одному. Я хочу, чтобы Ной хотел поговорить со мной, но не хочу давить, если он еще не готов. Он прямо сказал мне, что ценит, когда я не заполняю тишину и даю ему время искать слова.

Наверное, сейчас мне нужно сделать то же самое.

Я направляюсь на кухню, вдруг могу помочь в уборке. Но Кендра тут же выпроваживает меня обратно.

— Ты уже сделала свое дело. Мы справимся. Иди отдыхай.

Но я не смогу расслабиться, пока Ной не вернется и я не смогу спросить, все ли у него хорошо.

Так что что делать?

— Ты не видела, Ной возвращался? — спрашиваю я у Кендры.

Она качает головой.

— Я даже не заметила, что он ушел. Все в порядке? Вы сегодня такой милой парой выглядели.

— У нас все хорошо, — отвечаю я слишком быстро. И совсем неубедительно.

Кендра пару секунд изучает меня, потом идет к холодильнику. Открывает, достает половину тройного шоколадного чизкейка.

— Держи. Тебе это нужно.

— Я думала, ничего не осталось.

Она пожимает плечами.

— Я приберегла вам с Ноем. — Достает из ящика вилку. — Но если ты не оставишь ему — я никому не скажу.

— Спасибо. Ты сегодня просто спасение.

Я забираю чизкейк в гостиную. Даже тарелку не беру. Сегодня — вечер «ем прямо из контейнера».

В камине огонь почти погас — я подкладываю пару поленьев, устраиваюсь на диване и делаю вид, что не думаю о Ное, пока поедаю свой собственный вес в десерте.

Сахар — отличный способ отвлечься, но время идет, а Ноя все нет. У нас не было планов, конечно. Но после того, как все шло так хорошо, я ожидала, что, когда Питерсоны разъедутся, мы проведем вечер вместе.

Но трудно и не понять, почему ему может понадобиться время. Он проходит через тяжелое. И это никак не связано со мной. Я не могу ожидать, что он будет в порядке просто потому, что мне хочется провести с ним рождественский вечер.

Я вздыхаю и беру еще кусок.

Через полчаса я съела половину того, что осталось в форме, и мои переживания ушли от логичных и основанных на фактах — в сторону слегка безумных и отчаянно вредных.

Мой мозг не знает тормозов. Я успеваю пережить все — от того,