Лечение измены от полковника - Елена Ткачева

Глава32

Надежда снова села на стул, обхватив руками колени. Тишина палаты, прерываемая лишь мерным писком мониторов, больше не успокаивала — теперь она казалась звенящей и напряженной. Она невольно прислушивалась к каждому звуку в коридоре, ожидая, что дверь распахнется и кто-то снова ворвется с новыми новостями.

Громов вздрогнул во сне, его брови нахмурились, а пальцы судорожно сжались. Надежда тут же подалась вперед, осторожно коснувшись его плеча.

— Валер, всё хорошо, — тихо прошептала она, стараясь передать ему остатки собственного спокойствия. — Я здесь с тобой.

Он не проснулся, но его дыхание стало более ровным. Надежда замерла, глядя на него, и в этот момент осознала, насколько хрупким стал этот их маленький мир.

Она вспомнила взгляд Котова — холодный и расчетливый. Майор не просто выполнял работу; он искал что-то конкретное, и это «что-то» было тесно связано с Громовым. Надежда почувствовала укол страха: если за аварией действительно стоял умысел, то выздоровление Валерия могло стать для кого-то проблемой.

Внезапно дверь палаты приоткрылась. В щель заглянул молодой санитар с подносом еды.

— Надежда Юрьевна, — негромко сказал он, смущенно переводя взгляд с Надежды на спящего полковника. — Мне занести еду или вы сами?

Надежда кивнула, принимая поднос. Когда санитар ушел и дверь закрылась, она осталась одна с тяжелыми мыслями и чашкой остывающего бульона. Она понимала, что завтрашний визит Котова станет решающим.

Надежда не притронулась к бульону. Она сидела, держа чашку обеими руками, и чувствовала, как тепло постепенно уходит через керамику в её ладони, а потом и вовсе исчезает. Еда казалась чем-то чужеродным, неуместным в этой палате, где решалось нечто куда более важное, чем вопрос голода.

Она перевела взгляд на скомканный листок, валявшийся на краю тумбочки. Бумага слегка развернулась, и в тусклом свете ночника Надежда различила несколько строк. Слова расплывались перед глазами, но одно предложение врезалось в память с болезненной четкостью:

«...причина ДТП — повреждение тормозного шланга, характер повреждения указывает на умышленное вмешательство».

Громов снова шевельнулся, и Надежда мгновенно отставила поднос на тумбочку. Но он не проснулся — лишь повернул голову набок, и по его лицу пробежала тень, похожая на сдерживаемую гримасу боли. Она поправила одеяло у его плеча, стараясь не задеть трубки, и задержала руку на мгновение дольше, чем нужно. Ткань больничной простыни была грубой и холодной, но под ней билось его сердце — ровно, упрямо, с той самой солдатской настойчивостью, которую она уже начинала узнавать.

Надежда откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Перед ней встало лицо Марата — не искажённое злобой, а привычное, домашнее, то самое, которое она видела каждое утро на протяжении двенадцати лет. Странно: теперь это лицо казалось ей лицом незнакомца. Она попыталась вызвать в себе привычную обиду, но вместо неё пришло лишь тупое, ватное безразличие, словно та жизнь происходила с другой женщиной, которая осталась где-то далеко позади.

Монитор рядом с кроватью Громова издал короткий, тихий сигнал. Надежда открыла глаза и посмотрела на экран — показатели были ровными, без тревожных перепадов. Она выдохнула и только тогда заметила, что всё это время сжимает край одеяла так, что побелели костяшки пальцев.

Она разжала пальцы и посмотрела на свои руки. Тонкие полосы от складок ткани отпечатались на коже, как напоминание. Надежда медленно выпрямилась, разминая затёкшую спину, и вдруг услышала тихий, хриплый голос:

— Ты всё ещё здесь.

Громов смотрел на неё — не сонно, не мутно, а вполне осознанно, словно провёл эти минуты не во сне, а в каком-то своём внутреннем бою и теперь вернулся из него победителем. Лицо его было по-прежнему бледным, но взгляд ожил.

— Куда же мне идти, — ответила она, стараясь, чтобы прозвучало легко, но голос дрогнул. — Ты тут один развалился, а я за тебя отвечаю.

Валерий чуть приподнял уголок рта. Это не было улыбкой — скорее, признанием того, что её присутствие рядом значило для него больше, чем он мог выразить словами.

— Надежда, — произнёс он, и его голос, обычно сухой и командный, сейчас звучал непривычно мягко. — Ты не обязана сидеть здесь всю ночь. Иди домой. Отдохни.

Она покачала головой, не отводя от него глаз.

— Дом — это не стены, Валер. Это там, где тебя ждут. А меня сейчас ждут здесь.

Громов не ответил, но его взгляд задержался на её лице чуть дольше, чем позволяла бы обычная благодарность.

Надежда видела, как он перебирает в голове слова, взвешивая каждое, прежде чем произнести. Наконец он заговорил — медленно, с расстановкой, словно каждый звук давался ему ценой усилий.

— Расскажи мне, — сказал он. — Что именно сказал Котов про аварию. Всё, что помнишь.

Она хотела возразить, напомнить ему о покое и выздоровлении, но посмотрела в его глаза и поняла — это бесполезно. Он не просил. Он приказывал, пусть и тихим голосом с больничной койки.

— Он сказал, что тормозные шланги были подрезаны, — начала она, стараясь говорить ровно. — Не перетёрты, не изношены — именно подрезаны. Кто-то знал, когда и где ты будешь ехать, и подготовил машину заранее. Котов считает, что это не случайность и не халатность — это покушение.

Валерий слушал, не шевелясь. Только желваки на его скулах обозначились резче, и Надежда поняла, что он уже всё знал — или подозревал — ещё до того, как она произнесла первое слово. Он просто хотел услышать это от неё, чтобы убедиться: она тоже в курсе, она тоже часть этого теперь.

— Маршрут, — хрипло произнёс он. — Кто знал мой маршрут в тот день?

— Я не спросила, — призналась Надежда, чувствуя укол вины. — Котов не стал вдаваться в детали. Сказал, что завтра утром всё расскажет тебе сам.

Громов медленно закрыл глаза, и Надежда увидела, как за его веками работает мысль — быстрая, цепкая, неутомимая, совершенно не похожая на то слабое тело, в котором она сейчас заключена. Ей стало не по себе от этого контраста: его разум функционировал так, словно ничего не произошло, словно он не лежал в коме подключённый к аппаратам, а сидел за своим столом в штабе, разбирая донесения.

— Это значит, что