Лечение измены от полковника - Елена Ткачева
Она встала и подошла к окну снова, но не для того, чтобы смотреть наружу — там всё так же стояла глухая темнота. Она смотрела на отражение, на своё собственное лицо, и пыталась найти в нём хоть что-то от той женщины, которой была месяц назад. Та женщина не знала, что муж изменяет. Та женщина не сидела ночью в госпитальной палате, прижимая дрожащие руки к бокам и думая о том, что человек, с которым она прожила не один год, вполне мог перерезать тормозной шланг на машине другого мужчины.
Надежда тихо фыркнула — звук получился горьким и невесёлым, совсем не таким, каким она хотела бы его выпустить. Она прижала лоб к холодному стеклу и закрыла глаза.
— Вот ты и докатилась, Тарасова, — прошептала она себе, не задумываясь о том, что произносит фамилию, от которой уже начала отвыкать. — Сидишь тут, строишь версии, как какой-нибудь следователь.
Слишком много совпадений — маршрут, территория управления, знание распорядка. Марат не был глупым человеком. Жестоким — да, как выяснилось, способным на ложь — безусловно. Но глупым он никогда не был. Если он хотел убрать Громова, он бы не стал делать это топорно. Он бы сделал именно так — тихо и чисто.
— Идиотка, — снова прошептала она, на этот раз обращаясь уже не к себе, а к той, прошлой, которая ничего не замечала. К той, что пила утренний чай с человеком, который, возможно, способен был на все.
Надежда отошла от окна и вернулась к стулу. Села, подтянула колени к груди, обхватила их руками. Ей хотелось плакать, но слёзы не шли — словно что-то внутри пересохло, выгорело дотла за эти дни. Вместо слёз пришла странная, тупая решимость, похожая на ту, что она видела в глазах Громова, когда он говорил о «своих».
Она посмотрела на скомканный листок на тумбочке, потом на спящего полковника, потом на свои руки, сжатые в кулаки.
— Завтра, — сказала она одними губами. — Завтра поговорю с Котовым сама.
Глава34
Утро пришло незаметно — не рассветом, а постепенным серым просветлением за окном, которое превратило чёрное зеркало стекла в мутное, водянистое пятно. Надежда не помнила, когда именно задремала, но помнила, что проснулась от звука открывшейся двери, рывком выпрямившись на стуле, с заломленной шеей и сбившимся дыханием.
Это был не Котов. В палату вошла медсестра — Она молча проверила капельницу, записала что-то в карту, бросила короткий взгляд на Надежду и сказала негромко:
—Наталья Юрьевна, Вам бы тоже отдохнуть. Есть ординаторская, там диван.
— Спасибо, я здесь, — ответила Надежда, и голос прозвучал хрипло, как будто она не говорила, а молчала целую вечность.
Медсестра не стала настаивать. Когда дверь за ней закрылась, Громов открыл глаза — словно ждал, пока они останутся одни.
— Ты не спала, — сказал он. Не вопрос — констатация.
— Спала, — соврала она. — Немного.
Он посмотрел на неё так, что врать расхотелось. Надежда отвела взгляд и потянулась к подносу, который так и простоял нетронутым всю ночь. Бульон покрылся тонкой плёнкой застывшего жира. Она поморщилась и отставила его.
— Котов придёт утром, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Я хочу поговорить с ним до того, как он начнёт тебя допрашивать.
Громов приподнял голову с подушки — единственное движение, которое позволяли ему трубки и бинты, — и посмотрел на неё с выражением, которое она не сразу смогла разобрать. Не раздражение, не удивление. Что-то ближе к настороженному интересу, как если бы он вдруг увидел в ней человека, которого до этого недооценивал.
— Зачем, — спросил он коротко.
— Потому что у меня есть вопрос, который ты не хочешь задавать при мне. И я хочу задать его сама.
Валерий молчал. Монитор пискнул — один раз, коротко. Потом он медленно опустил голову обратно на подушку и отвернулся к стене. Надежда видела, как напряглись мышцы на его шее, и поняла — он догадался. Может, не о конкретном имени, но о направлении, в котором двигались её мысли. Он не стал ни спрашивать, ни останавливать. И это молчание было самым честным ответом, который он мог ей дать.
Дверь палаты открылась в половине девятого — Надежда знала, потому что смотрела на часы над дверью, не отрывая взгляда от стрелок, пока те ползли по циферблату с мучительной медленностью. Котов вошёл без стука, и она подумала, что майор из тех людей, которые стучат только тогда, когда им это выгодно. Он был в форме, свежей, выглаженной
— Полковник, — кивнул он Громову, потом перевёл взгляд на Надежду и задержал его на секунду дольше, чем следовало. — Надежда Юрьевна.
— Майор, — ответила она, вставая со стула. — Мне нужно с вами поговорить. До того, как вы начнёте свой разговор с полковником.
Котов чуть прищурился. Она видела, как он быстро перебрал в голове варианты — отказать, спросить, предложить отложить — и в итоге выбрал молчание. Майор кивнул в сторону коридора и вышел первым. Надежда обернулась к Громову. Он смотрел в потолок, не поворачивая головы, но она заметила, как едва заметно дрогнули его пальцы поверх одеяла.
В коридоре было пусто и пахло хлоркой и остывшим чаем из автомата у лестницы. Котов остановился у окна, скрестив руки на груди, и выжидающе посмотрел на неё. Молчал. Не помогал, не подсказывал, не пытался угадать. Ждал.
— Третьим человеком, который знал маршрут в то утро, — сказала Надежда, и голос её прозвучал ровнее, чем она ожидала. — Вы ведь уже проверяете Марата Тарасова.
Котов не вздрогнул. Не изменился в лице. Только чуть сузил глаза — и то на долю секунды, как человек, который ожидал этого вопроса, но не ожидал, что он прозвучит так рано и так прямо. Он молчал так долго, что Надежда уже успела услышать, как где-то в глубине коридора гудит старый холодильник с медикаментами и скрипнет половица под чьей-то ногой.
— Откуда вы знаете про третьего? — спросил он наконец, и голос его был ровным, профессионально нейтральным, как протокол.
— Громов сказал, что маршрут знали трое. Водитель, дежурный и кто-то, с кем он работает. Марат работал с ним , был его замом. И он знал расписание — это точно.
Котов разжал скрещённые руки и положил ладонь на подоконник. Посмотрел в окно — на серое утреннее небо, на пустую асфальтовую площадку, где стояла одна-единственная санитарная машина с красным крестом на борту. Потом повернулся к ней, и в его взгляде впервые за всё время появилось