Котёнок Котаева - Тиаверра
— Тогда ночную с вас тоже снимем. После дневной работы оставаться тяжело.
Она поворачивается ко мне, словно я здесь главный представитель здравого смысла.
— Меня не спрашивайте. Пусть отвечает сама.
Гера бросает короткий взгляд. Не благодарный. Проверяющий. Я остаюсь у окна и не открываю больше ничего, кроме бутылки воды.
— Ночь я возьму. То есть я хочу оставить именно её. У Ирины действительно не с кем оставить ребёнка, а другого дежурного пока не нашли. Но дневную работу я закончу после передачи пациентов и утром не останусь ни в хирургии, ни на съёмку. Простите, я, наверное, опять объясняю слишком подробно. Если такой вариант отделению не подходит, тогда лучше сразу искать замену на ночь.
Наталья Андреевна кивает и делает пометки. Потом доходит до общего сообщения и вздыхает:
— Здесь всё-таки стоит ваше «хорошо». Я поняла, что вы подтвердили итоговый вариант.
Гера уже открывает губы, чтобы взять ошибку на себя целиком.
Вот здесь моё обещание молчать заканчивается. Не потому, что она не справилась. Потому что вопрос уже не к ней.
— Вот поэтому график называется официальным, а не «кто что понял из общего чата». Гера сейчас сама сказала, что берёт одну ночь. Значит, вы ставите одну ночь, время передачи смены и отдых после неё. Всё остальное согласовываете отдельно — уже после того, как показываете человеку итоговую нагрузку. Её «хорошо» под чужим пересказом не даёт никому права выкинуть условия из её собственных ответов. И перестаньте закрывать новым неврологом каждую дыру только потому, что она не посылает вас нахуй на первой строчке сообщения. Вы этого врача сюда не для круглосуточного затыкания графика искали. Если после ночи у неё снова внезапно вырастет консультация, съёмка или ещё один ебучий рабочий день, я принесу эту бумагу главврачу и спрошу, кто её подписал. Не кто согласился работать. Кто решил, что отдых между сменами — необязательное украшение.
Замолкаю, когда Гера поворачивает голову. В прошлый раз такой взгляд закончился длинной речью о взрослых женщинах, которых не надо вытаскивать из каждой лужи. Сейчас она только выдыхает и снова смотрит на Наталью Андреевну.
Наталья Андреевна проводит ручкой по строкам, перечёркивает утреннюю консультацию и вписывает отсыпной. Рите звонит при нас. Та слышит про ночную смену, коротко ругается на общий график и переносит съёмку без попытки выжать из двух врачей бодрость после дежурства.
В коридор мы выходим вместе. Гера несёт исправленную распечатку, я — её бутылку, которую она оставила на столе. До поворота молчим. Вокруг обычный больничный день: каталки, звонки, быстрые шаги, чужие разговоры.
— Ты всё-таки говорил, — замечает она. — Не за меня, я понимаю. И только после того, как я закончила. Просто очень… подробно и громко. Наталья Андреевна всё поняла немного раньше тебя.
— Я тоже понял раньше. Но меня уже было не остановить. Я обещал не отвечать за тебя, а не превращаться в немого Котаева — это вообще разные услуги.
Гера прижимает губы друг к другу, но улыбка всё равно пробивается. Я протягиваю ей забытую воду. Наши пальцы соприкасаются, и эта короткая херня действует сильнее, чем должна после вчерашнего лифта. Она тоже не сразу отнимает руку.
— Спасибо, — говорит тихо. — За то, что дал мне сказать первой. И за то, что потом сказал то, что я… Я бы так не смогла. Не потому, что не думаю, а потому что у меня половина слов по дороге извинилась бы и вернулась обратно.
— Ты прекрасно справилась. И с графиком, и с Ильёй. С Ильёй особенно.
Голубые глаза поднимаются мгновенно.
— Ты слышал? Тогда зачем вошёл с таким лицом, будто он уже успел сделать что-то ужасное? И зачем отдал ему свой пирог? Ты сам говорил, что у тебя могут быть другие женщины. Я даже на ужин не пошла, Коста. Я ему отказала. Очень ясно. Ну… в конце было ясно.
Свободу, взрослых людей и отсутствие обещаний я помню. Ревность, зараза, — нет. Она появляется, когда другой мужик смотрит на Герины губы, и сразу ведёт себя так, будто квартира, лифт и мои руки что-то оформили без моего участия.
— Потому что я ревновал. Прав на тебя у меня нет, обещаний я тебе не давал и своих правил не менял. Всё это я отлично помню. А потом вижу рядом с тобой красивого хирурга — и мне хочется вынести его вместе со стулом в коридор. Не вынес. Но желание, сука, было.
Гера перестаёт улыбаться и прижимает бутылку к груди.
— Это нечестно. Ты можешь… то есть я понимаю, что можешь. Ты сразу сказал. Но тогда сердиться на мой ужин, которого даже не было, немного… Нет, не немного. Совсем нечестно.
— Совсем. Честным сейчас будет не обещать, что я внезапно исправился, а сказать как есть: я ревную тебя без всякого права и пока нихера не понимаю, что с этим делать. За тебя решать не буду, Илью вместе со стулом не вынесу. Но нравиться мне его красивая челюсть не обязана.
Она тихо смеётся и остаётся рядом. Смотрит на меня так, что я уже вижу её без халата: у стены, на узкой кровати, с моими плечами между мягких бёдер.
В кармане снова вибрирует телефон.
Лика.
Гера слышит звук и первой отступает на шаг.
Вот и вся наша честность: ей нельзя хотеть мужчину с моими правилами, мне нельзя ревновать женщину, которой я этих правил не предлагаю менять. Но мы оба стоим посреди коридора и дышим так, словно только что опять закрылись двери лифта.
— Тебе пора, — говорит она.
— Нам обоим.
Расходимся в разные стороны.
Лике я снова не отвечаю.
• • •
Ночью мы встречаемся уже возле палаты пробуждения.
Мужчину привозят из операционной слишком сонным для полученной анестезии и прошедшего времени. Речь смазана, правая рука поднимается хуже левой. Я проверяю проходимость дыхательных путей, сатурацию и давление, пока Гера встаёт с другой стороны каталки. Она просит пациента улыбнуться, назвать имя, удержать перед собой обе руки — и сразу просит глюкометр.
Глюкоза — 2,2 ммоль/л.
Глюкозу вводят через уже установленный венозный доступ. Через несколько минут мужчина становится заметно бодрее, отвечает яснее, обе руки держит увереннее. Удобно было бы назвать причину найденной и выдохнуть, но Гера не закрывает на этом вопрос: очаговые симптомы появились после операции, поэтому пациента всё равно везут на срочную КТ головы