Я преподам вам урок! - Tommy Glub

— Нет, все отлично, — отвечаю механически.

Неловко переминаюсь с ноги на ногу посреди кухни. Руки безвольно висят вдоль тела — куда их деть? Засунуть в карманы? Скрестить на груди? Все жесты кажутся неправильными.

Я чувствую себя нелепой.

— Садись, — кивает Ян на высокий стул у барной стойки. — Или можешь помочь, если хочешь.

— Помогу, — слишком быстро откликаюсь, хватаясь за возможность чем-то занять дрожащие руки.

Дар бросает на меня оценивающий взгляд — заметил мое волнение? — но ничего не говорит, только протягивает нож и ярко-красный болгарский перец.

— Порежь соломкой, можешь?

Киваю и принимаюсь за работу. Сосредотачиваюсь на движениях ножа, на хрусте сочной мякоти под лезвием. Стараюсь не смотреть на них, но это невозможно. Я чувствую их присутствие каждой клеткой. Ян у плиты — слышу, как он помешивает соус, как шкворчит масло на раскаленной сковороде, как тихо мурлычет себе под нос какую-то мелодию. Дар рядом, в опасной близости — его рука периодически касается моей, когда он тянется за разделочной доской или специями, и каждое случайное прикосновение отзывается мурашками по коже.

Пахнет не только едой, но и ими — терпким одеколоном Дара, свежестью геля для душа от Яна. Пьянящая, опасная смесь.

— Как прошел день? — небрежно спрашивает Ян, подливая в соус оливкового масла.

— Обычно. Лекции, семинар... — пожимаю плечами, стараясь казаться равнодушной.

— Рус опять приставал?

Вздрагиваю так резко, что нож едва не выскальзывает из пальцев. Сердце подскакивает.

— Откуда ты...

— Видели вас в парке около универа, — спокойно, почти буднично объясняет Дар, но в его голосе слышится стальная нотка. — Мы как раз подъезжали к университету.

— Хотели подойти, — добавляет Ян, и в его обычно мягком тоне появляется что-то жесткое, острое. — Но ты справилась сама. Очень... решительно.

В последнем слове столько удовлетворения, что по спине пробегает холодок. Я оборачиваюсь и вижу его взгляд — тяжелый, оценивающий, собственнический. Будто он имеет право…

— Я всегда справляюсь сама, — говорю жестче, чем планировала, с вызовом задирая подбородок.

— Знаем, — мягко отзывается Дар, но его пальцы сжимаются на рукоятке ножа чуть сильнее. — Ты сильная. Но если он все же не отстанет...

— Я разберусь, — обрываю его, чувствуя, как внутри поднимается упрямство. — Мне не нужна защита.

Тишина звенит так громко, что хочется заткнуть уши. Нож стучит по доске — тук-тук-тук. Что-то шкворчит на плите. Часы тикают, отсчитывая секунды.

Режу перец и чувствую их взгляды спиной. Прямо физически чувствую — как два лазерных прицела между лопаток. Интересно, о чем они думают? «Какая странная девица»? «Зачем мы ее вообще позвали»? «Она что, реально не умеет резать перец ровными кубиками»?

Я правда не умею. Получаются какие-то кривые лоскуты. До этого я мало что готовила вообще.

— Соус готов, — говорит Ян, и я чуть не подпрыгиваю от неожиданности. — Накрываем?

Стол у окна — темное дерево, массивный, явно стоит как моя стипендия за год. Свет приглушенный, уютный, золотистый. Они накрывают на автомате: Дар ставит тарелки, Ян раскладывает вилки.

А я стою столбом и смотрю. Руки болтаются вдоль тела, совершенно бесполезные. Я словно третий лишний.

Что-то неприятно царапает внутри. Зависть? Тоска? Острое осознание собственного одиночества?

Да ладно, я не одинока. У меня есть... моя семья. Рус… Ох, точно… Сериалы по вечерам с Маруськой… правда, когда это было в последний раз?

И еще работа в кофейне.

Дар открывает винный шкаф и достает бутылку. Этикетка выглядит так, будто ее рисовал какой-нибудь французский художник в перерывах между написанием маслом закатов над виноградниками.

— Будешь вино?

— Иногда пью, — говорю небрежно, как будто у меня дома целый погреб этого добра. Хм, когда-то так и было…

Он наливает медленно, красиво — тонкая струйка рубинового цвета. Сначала мне, потом Яну, потом себе. Все как ритуал какой-то, священнодействие. Вино в бокале переливается, как жидкий гранат.

Садимся. Ян напротив — смотрит в упор, не мигая. Дар сбоку — тоже смотрит. Чувствую себя бабочкой под стеклом. Очень нервной бабочкой, которая сейчас опрокинет на себя бокал.

Зато паста пахнет обалденно — томаты, чеснок, специи, что-то еще пряное и теплое. Рот наполняется слюной. Живот издает звук, похожий на рык голодного медведя, причем так громко, что Дар вскидывает бровь.

Господи, земля, пожалуйста, разверзнись.

— Приятного аппетита, — усмехается Ян. Конечно услышал. У него, наверное, слух как у летучей мыши.

Беру вилку. Руки немного дрожат — от голода, говорю себе, точно от голода — и накручиваю пасту. Отправляю в рот, и...

О боже.

Вкус взрывается на языке — томаты сладкие и кислые одновременно, чеснок, базилик, какие-то еще специи. Сыр тянется тонкими нитями. Я реально закрываю глаза и чуть не стону вслух.

Вовремя прикусываю язык. Стонать за ужином у них — плохая идея, Маша.

— Круто готовишь, — выдавливаю, открывая глаза.

— Мать заставляла учиться, — Ян пожимает плечом, но видно, что ему приятно. — Говорила, мужик, который не может накормить себя и свою семью — не мужик.

Семью.

Слово повисает в воздухе. Я очень внимательно изучаю свою тарелку. Какая интересная тарелка. Белая. С едой. Очень, очень интересная.

Вино терпкое, с привкусом чего-то ягодного и древесного. Согревает изнутри, разливается по венам приятным теплом. После второго глотка плечи немного опускаются. После третьего — я уже почти не хочу сбежать через окно.

Прогресс.

— Маш, — Ян откладывает вилку и смотрит на меня. Серьезно так смотрит, пронзительно. — Нам надо поговорить.

Ну вот. Началось.

Сердце делает что-то странное — то ли пропускает удар, то ли наоборот, бьет дважды подряд. Ставлю бокал, ладони мгновенно становятся мокрыми. Вытираю их о джинсы под столом, надеясь, что никто не заметил.

— Знаю, — выдыхаю.

— Между нашими семьями все сложно, — начинает Дар, и голос у него осторожный, мягкий, как будто он разговаривает с диким зверьком. Или с бомбой. — И мы понимаем, каково тебе. После того, что случилось с твоим отцом…

Горло сжимается. Резко, больно. Делаю большой глоток вина — почти залпом — но комок никуда не девается, застревает где-то посередине.

— Наши отцы наворотили дерьма, — жестко говорит Ян, челюсть напряжена. — Много дерьма. Мы это не исправим, не отменим. Но мы — не они. Понимаешь? Мы другие.

— Мы против большей части того, что они делали, — добавляет Дар, наклоняясь ближе. От него пахнет чем-то древесным и теплым. — Не хотим продолжать эту дурацкую гонку. Не хотим жить по их правилам.

— Хотим узнать тебя, — Ян протягивает руку через стол и накрывает мою. Ладонь у