История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

После семи часов бесполезных переговоров Симоно решается призвать вооружённую силу. Он возвращается на площадь в сопровождении восьмидесяти солдат 18-го кавалерийского полка.

— Хотите ли вы таксировать хлеб? — кричит чернь.

— Я не могу, — отвечает магистрат, — закон мне этого не дозволяет.

На его грудь направляют ружья, сзади на него сыплются палочные удары. Он оборачивается; солдаты его эскорта покидают его.

— Ко мне, друзья! — тщетно кричит он; тщетно хватает за узду лошадей двух кавалеристов: те вырываются из его хватки ударами сабли и бегут к своим товарищам. Несчастный Симоно падает под окованными железом палками, под пулями убийц.

Главные зачинщики мятежа разряжают свои ружья в бездыханный труп героического магистрата, пляшут вокруг него, или, вернее, на нём, и выходят из Этампа с барабанным боем, крича: «Да здравствует нация!»[36]

Как только это печальное событие стало известно в Париже, конституционалисты и, быть может, ещё более якобинцы разразились изъявлениями сочувствия мужественному поведению магистрата, только что погибшего жертвой своего долга.

Симоно был искренним другом революции; при возникновении общества он был внесён в список Друзей Конституции. Якобинцы, как все последователи новой религии, искали мучеников; поэтому они должны были радоваться, что магистрат, которого они могли считать своим, умер, желая заставить уважать тот самый закон, в попрании которого их противники так часто упрекали их. Поэтому они поспешили написать сыну Симоно официальное письмо с соболезнованиями:

«Друзья Конституции, — говорилось в нём[37], — живо разделяют вашу справедливую скорбь; они находят ей смягчение лишь в мысли, что для них почётно было числить вашего отца среди членов, составляющих их патриотическое общество. О, если бы нам удалось внести утешение в вашу душу, представив вам героическую добродетель виновника ваших дней как образец для всех, кто пойдёт после него на поприще общественных должностей, и как основание непреходящей славы для его имени, которое оставит в вашей памяти воспоминание, способное во все времена смягчать горечь ваших сожалений!»

Симоно заслуживал этих похвал: он не только храбро встретил смерть, требуя повиновения закону, но ещё и, чтобы употребить лишь законную вооружённую силу, пренебрёг окружением из верных и преданных друзей, хотя мог бы это сделать, если бы магистрат не заставил совершенно забыть человека. В самом деле, в своих кожевенных мастерских он занимал более шестидесяти рабочих, любивших его как отца, и с первого же мгновения мятежа он взял с них обещание, что ни один из них не появится в течение всего дня на Рыночной площади[38].

Он предпочёл призвать лишь военных из старых армейских корпусов; но, как мы уже замечали, эти военные часто были лишь жалкими наёмниками, для которых слова «закон» и «законность» не имели смысла. Поэтому они, как мы видели, подло покинули мэра и, не истратив ни одного патрона, дали ему погибнуть под ударами убийц.

Национальное собрание также пожелало принести дань уважения памяти магистрата, умершего за защиту закона; 18 марта по докладу Жана Дебри, прочитанному от имени Комитета народного просвещения, оно постановило воздать Симоно погребальные почести. В силу этого закона на рынке Этампа должна была быть воздвигнута пирамида с тремя надписями: на первой грани — «Гийом Симоно, мэр Этампа, умер 3 марта 1792 года»; на второй — «Французская нация памяти магистрата, умершего за закон. Декрет от 18 марта 1792 года»; на третьей — «Вы можете убить меня, но я умру на своём посту» — последние слова, произнесённые несчастным магистратом[39].

Комитет народного просвещения предложил назначить денежное возмещение в качестве национального дара детям Симоно. Но его вдова, выказавшая во всех этих обстоятельствах добродетели римской матроны, написала председателю Собрания письмо, в котором, благодаря представителей нации за их благосклонность к её семье, отказывалась принять предложенную ей сумму. «Общественное достояние должно быть сберегаемо, — говорила она, — для тех, кто не имеет средств. Мои дети сочли бы, что оскорбляют память своего добродетельного отца, если бы не удовольствовались памятником, который будет ему воздвигнут». Это письмо вызвало самые горячие рукоплескания, и было решено, что оно будет добавлено к надписям, которые надлежало поместить на колонне рынка Этампа[40].

Шум, вызванный приготовлениями к празднику Шатовьё, на мгновение заставил забыть этампского мэра; но тотчас после триумфа нансийских мятежников конституционалисты занялись устройством церемонии в честь мученика закона.

В воскресенье 6 мая депутация парижской национальной гвардии является к решётке Собрания; оратор, Жорж д’Эпине, кладёт на стол петицию, покрытую 836 подписями, в которой испрашивается, чтобы памяти Симоно были возданы публичные почести. Его речь — непрестанный призыв к уважению закона — содержит довольно прозрачные намёки на недавний триумф демагогии и неповиновения. Левая не осмеливается их подхватывать, и уже один из её обычных органов, Лакруа, сам предлагает, чтобы петиция национальной гвардии была немедленно превращена в предложение, поставлена на голосование и принята. Тюрио, который, как мы увидим, до конца Законодательного собрания будет играть роль глашатая парижского муниципалитета[41], настаивает, чтобы почести, которые надлежит воздать манам этампского мэра, были декретированы не по петиции нескольких частных лиц, а по коллективному ходатайству общинных властей, которые в тот же день должны явиться представить его к решётке Собрания. Последнее отказывается откладывать своё решение, и Тюрио, видя, что не может добиться принятия своего первоначального предложения, сводит его к следующему: 1) праздник в честь Симоно будет сделан общим для всех граждан, умерших, защищая закон; 2) он будет отпразднован от имени французской нации. Лишь эта последняя часть предложения Тюрио встречает поддержку; Собрание постановляет, что праздник в честь этампского мэра станет национальным праздником и что его Комитет народного просвещения как можно скорее составит его программу.

Комитет не терял времени. На заседании 12 мая Катрмер явился от его имени и с большой ясностью изложил нравственный характер замышляемой церемонии.

«Живое и глубокое чувство, с которым Национальное собрание, — сказал он, — встретило петицию парижских граждан, должно было доказать, что в этой гражданской церемонии оно видит нечто большее, чем праздник, которым надобно распорядиться, и даже большее, чем воздаяние, должное памяти добродетельного гражданина. Все друзья порядка ощутили отголосок этого порыва Национального собрания, и такова, господа, природа вашего положения, таково величие власти, которое великодушное собрание оказывает на все движения обширной империи, что ваш декрет есть призыв к порядку, более могущественный, осмелюсь сказать, нежели самые грозные законы. Ваш голос отозвался в глубине всех сердец. Все добрые граждане вас услышали. Понимая высокую важность публичных праздников в демократии и полагая, что