История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

Эти мысли были живо одобрены большей частью Собрания. В самом деле, невозможно было напасть на принципы, во имя которых говорил Катрмер. Но за два месяца якобинцы и их друзья сильно переменили чувства к несчастному Симоно: они уже не заботились о чествовании этого мученика закона с тех пор, как у них оспаривали монополию его культа. Мы только что видели, как они старались присвоить себе славу, связанную с памятью мужественного магистрата, затем пытались сделать праздник, предложенный в его воспоминание, общим для всех граждан, умерших за три года при защите закона. Сейчас мы услышим, как они с невероятной мелочностью рассуждают о том, во что может обойтись церемония. Скоро мы увидим, как они оскорбляют гроб человека, чью память они курили фимиамом, а немного времени спустя заставят воздавать торжественные почести его убийцам. Вернёмся к заседанию 12 мая, ибо мы ещё лишь в начале этого дерзкого отступничества. Декрет, представленный Катрмером, казалось, должен был пройти единогласно. Однако он вызывает странные замечания, достаточно свидетельствующие обо всём недоброжелательстве левой.

«Самые простые праздники, — говорит Ласурс, — те, что более всего подходят свободной нации; поэтому я требую, чтобы на расходы по этому празднику было употреблено не более шести тысяч ливров».

Шабо идёт дальше: он требует отсрочки всякого обсуждения и напечатания доклада, чтобы каждый из депутатов имел время зрело рассмотреть и обсудить его. Это предложение вызывает ропот, устраняется предварительным вопросом, и первые четыре статьи декрета принимаются. Но после чтения пятой, где говорилось, что кортеж составит национальная гвардия с установленными властями, Альбитт восклицает: «Кортеж должен состоять из народа; допустить одну лишь национальную гвардию значило бы придать церемонии вид праздника красного знамени».

Катрмер отвечает: «Предмет праздника — напомнить об уважении, должном закону; поэтому комитет рассудил, что подобает составить кортеж из граждан, обязанных поддерживать и исполнять законы».

Поправка Альбитта устраняется, как и поправка Шабо, и наконец декрет принимается в следующих выражениях:

«...Принимая во внимание, что вся нация оскорблена, когда закон оскорблён в лице магистрата народа!

Принимая, кроме того, во внимание, что Поле Федерации, получившее от всех французов присягу закону и по своему назначению принадлежащее всей империи, есть место, наиболее пригодное для того, чтобы сделать подлинно национальным поклонение, которое представители народа решили воздать закону...

Ст. 1. Национальная церемония, посвящённая уважению к закону, почтит память Жака-Гийома Симоно, умершего 3 марта 1792 года жертвой своей преданности отечеству.

Ст. 2. Расходы по этой церемонии будут оплачены из общественной казны; сумма не может превышать шести тысяч ливров.

Ст. 3. Исполнительная власть распорядится открыть и приготовить Поле Федерации для торжества, которое должно состояться там в первое воскресенье июня.

Ст. 4. Национальное собрание будет присутствовать на нём в лице депутации из семидесяти двух своих членов.

Ст. 5. Кортеж будет составлен из магистратов, назначенных народом, различных публичных должностных лиц и национальной гвардии.

Ст. 6. Шарф этампского мэра будет подвешен под сводами французского Пантеона.

Ст. 7. Прокурор общины Этампа, г-н Бланше, гражданин этого города, раненный при защите закона, и семья Жака-Гийома Симоно будут приглашены на эту церемонию».

Демагоги были в ярости. Чтобы насытить свою ненависть к устроителям праздника Закона, они без колебаний попытались запятнать память мужественного магистрата, которого недавно превозносили, и с омерзительной наглостью внушать, будто этампский мэр был виновен, прежде чем стать жертвой[43].

Они подстроили петицию, подписанную примерно сорока гражданами Мошана и других общин близ Этампа, в которой у Национального собрания требовали прекратить преследования, направленные против убийц Симоно, и «возвратить отечеству полезных граждан»[44]. Эта петиция показалась столь мало достойной внимания и даже столь постыдной для тех, кто её подписал, что Собрание не удостоило упомянуть её в протоколе своего заседания и ни «Монитёр», ни «Журналь де Деба и Декре» её не воспроизвели. Но Робеспьер дал ей приют в своей новой газете, которую он называл, вероятно, в насмешку, «Защитником Конституции»; она занимает там не менее шести столбцов. Впрочем, этот документ исходил не от очевидцев фактов, которые брались исправить, поскольку просители начинали с заявления, что не принимали никакого участия в «злополучном деле Этампа». Они опирались на авторитет некоего Пьера Доливье, присягнувшего священника и выборщика, которого якобинцы, очевидно, выбрали составителем и комментатором самого лживого из рассказов. Признавалось, правда, что закон был нарушен и что было совершено преступление; только это преступление старались объяснить отчаянием населения, борющегося с голодом, и несвоевременной строгостью мэра, который был прямо заинтересован, как скупщик, в поддержании высокой цены на хлеб[45].

Предлог для очернения праздника Закона был найден, оставалось лишь его использовать; Робеспьер и его друзья этого не упустили. Будущий творец драконовских законов, которыми Конвент карал смертью малейшие нарушения своих декретов, малейшее посягательство на свою власть, громоздит в своей газете софизм на софизм, ложь на ложь, клевету на клевету и приправляет свои тягучие доводы против празднования праздника Закона низкой лестью по адресу того, что он называл народом.

«Даже если бы события в Этампе не были извращены, — писал он, — следует признать, что предмет праздника, о котором мы говорим, от этого не был бы выбран удачнее. Цель публичных праздников не в том, чтобы клеймить народ, увековечивая память о его заблуждениях, и доставлять пищу вероломным декламациям врагов свободы. Мэр, развернувший знамя смерти против избравших его граждан в одном из движений, причиной которых было беспокойство народа о своём пропитании, есть гражданин, самое большее, быть может, почтенный; но какую бы скорбь ни внушало нарушение закона, всегда будет трудно сделать из него трогательного героя».

Робеспьер, которому однажды предстояло изобрести праздник Верховного существа, восстаёт далее против готовящейся церемонии и в том напыщенном стиле, который некоторые историки неведомо почему находили удовольствие превозносить, выдвигает тот принцип, что национальные праздники вообще антинародны и что с того момента, как законная власть выступает инициатором публичной церемонии, эта церемония уже тем самым есть посягательство на верховную власть народа.

Предоставим ему самому развить эту странную теорию:

«Национальные праздники и публичные почести несут на себе отпечаток правительства, которое их устраивает. В свободных государствах, где народ суверенен, их единственной целью должно быть чествование его, воспитание душ граждан для добродетели, то есть для любви к отечеству и свободе. Публичные почести могут