История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

«С каких пор министры стали ковчегами завета, к которым нельзя прикоснуться, не будучи поражённым смертью? Эта петиция облечена в конституционные формы; вы оказали почести заседания солдатам Шатовьё; не вынуждайте меня доводить сравнение слишком далеко». Его не слушают, и Собрание торжественным декретом объявляет, что только что выслушанная петиция не может быть не чем иным, как результатом «преступных махинаций и козней, с помощью которых удалось ввести в заблуждение мнение некоторых граждан». Левая ловко воспользовалась случаем, который давала ей самая яростная петиция, чтобы окутать общей хулой все остальные, и Собрание заранее осудило в общих выражениях все протесты, готовившиеся в Париже против лагеря двадцати тысяч.

Правая, желая выразить всё своё недовольство, удаляется и оставляет поле депутациям ультрареволюционных секций, которые одна за другой являются благодарить Собрание за принятие этого лагеря, «предмета ужаса для одних и надежды для других»[6]. Но вот наконец приносят ту самую петицию, которая была предметом стольких преждевременных прений и которая за два-три дня покрылась восемью тысячами подписей[7]. Она умеренна по форме, она индивидуальна, и потому её нельзя отклонить отказом в рассмотрении. Левая, оставшаяся в одиночестве, слушает её с нетерпением, и в тот миг, когда председатель, по обычаю, предоставляет петиционерам почести заседания, она поднимается всей массой и удаляется, оставляя зал пустынным, а национальных гвардейцев — изумлёнными.

Анархия царила повсюду. В каждой секции противники и сторонники лагеря двадцати тысяч ежеминутно были готовы схватиться друг с другом. Уличные ораторы приходили даже в Тюильри читать ультрареволюционные пасквили, проповедовать убийство короля и предрекать его близкое низвержение[8].

Марат был недавно предан суду по обвинительному декрету, но чем больше он скрывался, чтобы писать, тем больше наполнял свою газету бранью и призывами к мщению против депутатов, министров и генералов, которых обвинял в сговоре с двором с целью перерезать патриотические батальоны. У якобинцев говорили о наглости «австриячки», о переизбрании избирательных корпусов, об увольнении штаба национальной гвардии, об установлении прогрессивного налога, об отставке подозрительных генералов[9] и т. д. В глубине предместий тёмные заправилы уже замышляли какой-то великий удар и настойчивыми интригами готовили подъём черни при первом удобном случае. Случай не замедлил представиться.

Король не желал утверждать ни недавно изданного декрета, которым назначалась кара депортации всякому неприсягнувшему священнику, подозрительному для директории своего департамента, ни декрета, только что принятого по необычному предложению военного министра об образовании лагеря двадцати тысяч. На каждом заседании совета между Дюмурье и тремя министрами, поддерживаемыми якобинской партией, вспыхивали бурные сцены. Двое других — Лакост и Дюрантон — были безмолвными лицами, довольствовавшимися тем, что кивками одобряли яростные выпады Дюмурье против его коллег.

Так продолжаться не могло; Ролан взял на себя почин и написал Людовику XVI письмо, оставшееся знаменитым в истории как ультиматум, предъявленный жирондистами королевской власти[10].

Людовик XVI не мог без гнева читать советы своего министра внутренних дел. Он велел позвать Дюмурье; королева присутствовала, и именно она начала разговор:

— Полагаете ли вы, сударь, что король должен долее терпеть угрозы и дерзости Ролана, плутни Сервана и Клавьера?

— Нет, государыня, — отвечал генерал, — я возмущён ими; я дивлюсь терпению короля и осмеливаюсь умолять его полностью переменить своё министерство.

— Я хочу, чтобы остались вы, — возразил король, — вы, а также Лакост и добряк Дюрантон; окажите мне услугу, избавьте меня от этих трёх дерзких смутьянов, ибо моё терпение истощилось.

Дюмурье согласился, но при условии, что король утвердит оба декрета. Король не без труда согласился обещать снять вето, тяготевшее над образованием лагеря двадцати тысяч; он уступил даже, по утверждению Дюмурье, относительно депортации священников[11]. Но в это трудно поверить. Как бы то ни было, королевское послание, отнимавшее у Сервана военное министерство, было отнесено ему 12 июня министром иностранных дел, а на следующее утро Ролан и Клавьер получили отставку. Трое уволенных министров не последовали примеру поведения, которого Неккер держался в почти подобном случае. Они решили обжаловать перед Собранием меру, совершенно конституционную, только что принятую королём.

Серван был уволен первым. Его письмо также первым достигло Законодательного собрания. «В тот миг, — говорилось в нём, — когда, ободрённый моими согражданами, я начинал питать лестную надежду быть полезным отечеству, я получил от короля приказ передать портфель министру иностранных дел… Совесть говорит мне, что я оттого не менее должен рассчитывать на милости Собрания ко мне, и я надеюсь, что оно соблаговолит позволить мне отправиться исполнять мой долг солдата, как только я передам в его руки свои отчёты». Чтение этого письма покрывается неоднократными рукоплесканиями трибун и значительной части депутатов. «Да, да, — кричат слева, — г-н Серван уносит с собой наши справедливые сожаления!»

Дюссо предлагает издать декрет, закрепляющий желание большинства. Тщетно де Осси и Воблан напоминают, что по случаю ухода г-на де Нарбонна Собрание отложило выражение своих симпатий до сдачи отчётов; Гаде и Верньо настаивают, и почти единогласно постановляется, что Серван, военный министр, «уносит с собой уважение и сожаления нации».

Шум рукоплесканий, которыми трибуны приветствуют этот декрет, ещё не смолк, когда председатель объявляет, что только что получил письмо короля, извещающее о назначении трёх новых министров. На него едва обращают внимание; спешат читать письма, только что полученные председателем от Клавьера и Ролана. Письмо последнего содержало копию того, что он написал королю тремя днями ранее[12]. В этой программе воли Жиронды Людовику XVI ставили ультиматум: ему заявляли, что, отказываясь утвердить недавно изданные Собранием декреты, он возбуждает против себя непримиримое недоверие опечаленного народа, который будет видеть в своём короле лишь друга и сообщника заговорщиков. — «Уже поздно отступать, — говорил Ролан, — нет более даже возможности выжидать: революция совершилась в умах; она завершится ценой крови и будет скреплена кровью, если мудрость не предотвратит несчастий, которых ещё возможно избежать».

Чтение письма Ролана неоднократно встречает знаки живейшего одобрения. Тем временем появляется Дюмурье, обменявший портфель иностранных дел на военный, более важный в нынешних обстоятельствах.

Ропот и даже свист встречают его, но министр не обращает на это внимания и объявляет, что должен сделать Собранию сообщение.

Однако Собрание хочет сделать его свидетелем знаков сочувствия, расточаемых тем, кого он только что помог уволить; прежде чем дать ему слово, одно за другим голосуются постановления, присоединяющие Ролана и Клавьера к сожалениям, уже выраженным по случаю ухода Сервана, и предписывающие напечатать и разослать по восьмидесяти трём департаментам письмо Ролана королю.

Наконец Дюмурье получает слово. Он сообщает об авангардной стычке, в которой только что погиб генерал Гувьон,