История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

Однако придворная партия боялась всего более, как бы не попасть под власть конституционалистов. С согласия королевы или без её ведома Петьон был предупреждён и, пользуясь своим правом главы муниципалитета, отменил смотр. Наспех задуманный проект не удалось возобновить в другой форме: рандеву, данное Лафайетом своим друзьям и сторонникам, чтобы вечером 29-го отправиться к Якобинскому клубу и заставить закрыть его двери, осталось без результата. Таким образом, те самые люди, которые в порыве энтузиазма теснились вокруг кареты генерала 28 июня, держались в стороне 29-го, когда речь шла уже не о банальной демонстрации, а о решительном наступлении на главный оплот беспорядка и об изгнании оттуда горстки демагогов, которые из этой неприступной крепости диктуют законы всей Франции.

Лафайет, в отчаянии от бесполезности своих усилий, покинул Париж 30 июня, через сорок восемь часов после прибытия; он вернулся в свою армию, надеясь найти там поддержку, которая изменила ему там, где он некогда пользовался столь блестящей и огромной популярностью. Его царствование прошло, начиналось царствование Петьона; но это царствование должно было быть ещё более эфемерным и завершиться ещё более ужасной катастрофой: изгнание и чужеземные темницы ожидали одного, объявление вне закона, муки непрекращающейся опалы, одинокое самоубийство были уготованы другому.

Не будем забегать вперёд; вернёмся к Национальному собранию в тот момент, когда оно получило прощальное слово генерала Конституции.

Лафайет, удаляясь в свой шатёр, только что бросил своим противникам последнюю, но бесполезную угрозу в форме нового письма представителям страны:

«Возвращаясь, — говорил он, — на пост, где храбрые солдаты посвящают себя смерти за Конституцию, но не должны и не хотят проливать свою кровь иначе как за неё, я уношу глубокое и горькое сожаление о том, что не могу сообщить армии, что Национальное собрание соблаговолило постановить по моей петиции.

Крик всех добрых граждан королевства, который тщетно пытаются заглушить некоторые мятежные крики, ежедневно предупреждает избранных представителей народа и его наследственных представителей, что, пока будет существовать возле них секта, которая стесняет все власти, угрожает их независимости и которая, спровоцировав войну, старается, извращая наше дело, лишить его защитников; пока придётся краснеть от безнаказанности государственного преступления, возбудившего справедливые и настоятельные тревоги всех французов и всеобщее негодование, — наша свобода, наши законы, наша честь в опасности.

Таковы, господа, истины, которые свободные души не перестают повторять… Проникнутые принципами, которые я имею честь первым провозгласить во Франции, — что всякая незаконная власть есть угнетение и что тогда сопротивление есть долг, — они нуждаются в том, чтобы излить свои страхи в лоно Законодательного корпуса; они надеются, что заботы представителей народа избавят их от них.

Что касается меня, господа, который никогда не изменит ни принципам, ни чувствам, ни языку, я полагал, что Национальное собрание, приняв во внимание неотложность и опасность обстоятельств, позволит мне присоединить новое выражение моих сожалений и моих пожеланий к дани моего глубокого уважения.

ЛАФАЙЕТ».

Чтение этого письма встречается самыми неистовыми ропотом[52]. Делонэ (из Анжера) заявляет, под аплодисменты трибун, что если новый Цезарь хочет перейти Рубикон, он найдёт Брутов, чтобы противостоять ему. «Я удивляюсь, — восклицает Инар, — что Собрание не отправило от своего барьера в Орлеан этого мятежного солдата».

Вечером на Пале-Рояле жгли чучело генерала, а якобинские газеты не скупились на насмешки по поводу его поспешного отъезда[53].

Неосторожный шаг генерала Лафайета, без цели и без результата, лишь ускорил момент роковой развязки. Какой же будет эта развязка? Будет ли она благоприятна роялистам, конституционалистам или республиканцам?

Конституционная партия, правда, ещё объединяет в провинциях массу нации; но в Париже она ослаблена и подавлена, ибо в течение трёх лет она подвергалась повторным атакам двух крайних партий, горящих желанием повергнуть её к своим ногам, чтобы остаться один на один; она видит, как при каждом нападении её ряды редеют, она чувствует приближение часа, когда ей останется лишь закутать голову в плащ и дать себя убить.

Роялисты надеются, что в последний момент конституционалисты объединятся с ними для борьбы против общего врага, и, с этой поддержкой, они рассчитывают на победу; но они всё ещё не понимают того чрезмерного недоверия, которое внушают парижской национальной гвардии смешные бравады их друзей из Кобленца и их всё более тесный союз с иностранцами. Именно это составляет силу ультрареволюционеров. Одна лишь видимость иностранного вмешательства во французские дела возмущает и всегда будет возмущать эту нацию, столь чувствительную, столь гордую и столь великодушную. Император Австрии назвал якобинцев врагами, которых он идёт сражать; Лафайет говорил тем же тоном; следовательно, будет легко объединить в одной анафеме конституционную партию и партию иноземцев. Вот почему мы увидим, как якобинцы будут утверждать перед лицом Франции, что только они могут спасти её от иностранного вторжения, потому что только они не вступают в сговор с иностранцами. Ольмюцкие оковы отомстят за Лафайета и его друзей против этой клеветы; но какое дело клеветникам! Они достигнут цели всех своих желаний, мечты всех своих амбиций: падения монархии.

[1] См. в «Revue rétrospective», 2-я серия, т. I, стр. 177, 178 и 179, записки министра внутренних дел и постановление директории департамента. Вот письмо, которое директория департамента написала министру внутренних дел вечером 20 июня:

«Париж, 20 июня 1793 года, четвёртого года свободы.

Мы только что, сударь, отправили мэру Парижа копию письма, которое вы нам прислали сегодня вечером; мы просили его употребить всё своё старание, чтобы события сегодняшнего дня не повторились. Вы были свидетелем мер, которые мы согласовали с главнокомандующим, чтобы охрана Замка состояла из двух тысяч пятисот человек. Мы только что договорились, что господин генеральный прокурор-синдик, а когда он не сможет быть, два члена директории, будут постоянно находиться в Тюильри, куда они отправятся завтра, как только это покажется необходимым, чтобы отдавать надлежащие приказы, требовать применения общественной силы и действовать за отсутствием муниципалитета. Мы просим вас поэтому, сударь, соблаговолить предупредить господина генерального прокурора-синдика и нас, как только вы сочтёте это нужным.

Администраторы департамента Парижа:

Подписано: ЛАРОШФУКО, председатель; АНСОН, вице-председатель; Ж.-Л. БРУСС, ЖЕРМЕН-ГАРНЬЕ, ДАВУ, ТИОН ДЕ ЛА ШОМ».

[2] Письмо министра внутренних дел. («Revue rétrospective», стр. 479.)

[3] Рёдерер, «Хроника пятидесяти дней».