Маоисты в Индии. Сборник переводов о движении наксалитов - Хатчисон

джанатана-саркара), обёрнутые в серебристую фольгу. Подходящая иерархия. Огромная сцена, тоже вре́менная, устроена на крепком помосте, покрытом толстым слоем глиняной штукатурки. Вокруг уже горят кое-где костерки, люди понемногу стягиваются и готовят ужин. В темноте видны только их силуэты. Мы пробираемся между ними (лалсалаам, лалсалаам, лалсалаам) и идём ещё минут 15, пока снова не входим в лес.

На месте нашего нового лагеря нам приходится заново строиться. Ещё одна перекличка. А затем — инструктаж насчёт постов часовых и «секторов обстрела»: решается, кто какой участок будет покрывать в случае налёта полиции. Снова назначаются пункты арви.

Передовой отряд уже пришёл и заранее приготовил ужин. На десерт Камла вручает мне дикую гуаяву, которую она сорвала по пути и припасла нарочно для меня.

С самого рассвета кажется, что на празднование стекается всё больше и больше народу. Нарастает гул возбуждения. Встречаются люди, которые давно не виделись. Нам слышно, как проверяют работу микрофонов. Вывешиваются флаги, знамёна, плакаты, транспаранты. Появился плакат с фотографиями пятерых людей, убитых в Онгнааре в день нашего прибытия.

Я пью чай с товарищем Нармадой, товарищем Маасе и товарищем Рупи. Товарищ Нармада рассказывает, что много лет проработала в Гадчироли, прежде чем возглавить в ДК Крантикари Адиваси Махила Сангатхан. Рупи и Маасе были городскими активистками в Андхра-Прадеше, они рассказывают мне о долгих годах внутрипартийной борьбы женщин — не просто за свои права, но и ещё за то, чтобы партия поняла: равенство мужчин и женщин — центральная часть мечты о справедливом обществе. Мы говорим о 70‑х годах, об участницах наксалитского движения, которые разочаровались в своих соратниках-мужчинах, мнивших себя великими революционерами, на деле же остававшихся в плену у прежнего патриархального уклада, прежнего шовинизма. По словам Маасе, с тех пор многое изменилось, хотя есть ещё к чему стремиться. (В ЦК партии и в политбюро женщин до сих пор нет.)

Около полудня приходит новый контингент НОПА. Отряд возглавляет высокий, гибкий мужчина, больше похожий на мальчишку. Этот товарищ носит два имени — Сухдев и Гудса Усенди, причём оба — чужие. Сукхдев — это имя одного его любимого товарища, который мученически погиб. (На этой войне только мертвецы находятся в достаточной безопасности, чтобы открыто носить свои имена.) А имя Гудса Усенди — многие товарищи в разное время носили его. (Несколько месяцев назад так называл себя товарищ Раджу.) Гудса Усенди — так зовётся партийный пресс-секретарь в Дандакаранье. Поэтому, хотя Сукхдев остальную часть путешествия находится рядом со мной, я понятия не имею, как его можно будет потом найти. Конечно, я бы повсюду узнала его по смеху. По его словам, он пришёл в ДК в 88‑м году, когда ГНВ решила перебросить треть своих сил из северной Теланганы в ДК. Он аккуратно одет — в «сивил» (так на языке гонди называют «гражданскую одежду»), которую отличают от «дресс» (маоистской «униформы»), и мог бы сойти на молодого управленца. Я спрашиваю его, почему он не в форме. Он отвечает, что путешествовал, только что вернулся с Кешкальского перевала вблизи Канкера. Говорят, что компания «Веданта» положила там глаз на 3 миллиона тонн бокситов.

Бинго! Десять из десяти, подсказывает мне чутьё.

Сукхдев говорит, что ездил туда изменять температуру у народа. Проверял, готовы ли они к борьбе. «Сейчас им нужны боевые отряды. И ружья». Он запрокидывает голову и хохочет: «Я сказал им — не всё так просто, бхаи[27]». По некоторым фразам из разговора и по той лёгкости, с которой он носит свой АК‑47[28], я заключаю, что он тоже высокопоставленный и активный НОПАвец.

Приходит почта из джунглей. Есть и для меня «бисквит»! От товарища Вену. На крохотном клочке бумаги, сложенной во много раз, он записал для меня слова песни, которую обещал прислать. Товарищ Нармада улыбается, читая этот текст.

Она знает эту историю. Это было ещё в 80‑е, в ту пору, когда люди только начали доверять партии и обращаться к ней со своими бедами — с «внутренними противоречиями», как выразился товарищ Вену. Одними из первых обратились женщины. Однажды вечером одна пожилая женщина, сидевшая у костра, встала и спела песню, обращённую к дада лог. Она была из племени маадийа, у которых существует такой обычай: женщина, выйдя замуж, должна снять рубашку и ходить впредь с обнажённой грудью.

Это был первый «женский вопрос», за разрешение которого взялась партия. К делу этому требовалось подходить деликатно, с хирургической осторожностью. В 1986 году она учредила Адиваси Махила Сангатхан (АМС), который затем разросся в Крантикари Адиваси Махила Сангатхан и ныне насчитывает 90 000 зарегистрированных членов. Это, пожалуй, крупнейшая в стране женская организация. (Между прочим, все они — маоистки, эти 90 000. Неужели их «ликвидируют»? А 10 000 членов ЧНМ? Их — тоже?) Организация КАМС проводит кампании против племенных традиций насильственного замужества и похищения. Против обычая, по которому женщин в период менструации заставляют уходить из деревни и жить в шалаше в лесу. Против двоежёнства и рукоприкладства в семье. Она ещё не во всех боях одержала победу — но когда и где ещё за феминистками оставалась полная победа? Например, в Дандакаранье женщинам даже теперь не разрешают сеять семена. На партсобраниях мужчины соглашаются с тем, что это несправедливо, с этим нужно покончить. Но на практике — просто не разрешают, и всё. И вот, партия приняла решение о том, что женщинам следует сеять семена на общей земле, которая принадлежит джанатана-саркару. На этой земле они сеют семена, выращивают овощи и строят защитные дамбы. Это уже половина победы — но ещё не полная!

По мере того, как в Бастаре усиливались полицейские репрессии, женщины из КАМС превратились в могучую силу; они собираются в отряды сотнями, порой даже тысячами, чтобы дать физический отпор полиции. Уже сам факт существования КАМС в корне изменил традиционные отношения и облегчил многие традиционные формы дискриминации женщин. Для многих молодых женщин вступить в