Страсти и человеческий выбор - Дубинская В.В.

И, когда у нас начинает гаснуть внутреннее ядро, нам становится холодно жить: у нас меньше желаний, больше безысходности, нет веры, становится тоскливее. Ощущение «подрубленного дерева». Знаете, когда кто-то елочку хотел срубить, но потом передумал. И эта елочка, с наполовину подрубленным стволом, по сравнению со своими подружками, которые рядом стоят такие пышные, все время отстает. У нее все силы тратятся на то, чтобы она справлялась со своими ранами. Появляется смирение перед жизнью, но оно нехорошее, это уныние. И мы не живем, а существуем, сидим «на завалинке жизни». Где-то живут люди, делают что-то смелое, а мы «семечки щелкаем». Появляется ощущение ничтожности, это жизнь временщика. Ждем жизнь, как поезда на вокзале.

Оксана больше не хочет иметь друзей, ведь они все равно рано или поздно ее предадут. Она не хочет иметь любовников, потому что они всегда уходят к другим женщинам. Она не верит системам, «всегда настроенным против отдельных людей», поэтому не хочет работать в организациях. Она не хочет ничего менять, потому что не верит ни в какие перемены. Людей она презирает, они кажутся ей уродливыми, как на картинах Босха. Вот уже сорок лет она живет одна, занимаясь переводами через интернет. Рядом с ней становится ужасно холодно, хочется укутать ее в одеяло. Но к ней невозможно притронуться, она как снежная королева: спокойна, безразлична и пуста.

Оксана: Я хочу рассказать о себе. Для меня капсулироваться – это норма жизни. Я очень давно так живу. Я уже в детском саду ощущала, что меня все предали, что у меня вообще никого нет. Потом школа. Одна в школу, одна из школы… мне очень тяжело быть долго в отношениях, я устаю. Бывает, я сближаюсь с кем-то, но когда этот человек уходит, для меня это нормально. Я не испытываю той боли, про которую другие рассказывают. Ну и обиделся, ну и пошел в другую комнату, и ничего. Значит, ему так удобно, значит, ему так надо. Я так это воспринимаю. Не то что я это принимаю, а как будто я мертвая становлюсь: совершенно отключаюсь от этого всего. И у меня нет тоски. Есть, наверное, только один человек, по которому я иногда тоскую, один-единственный человек, к которому я привязана. И то я начинаю себя как-то подготавливать к будущей разлуке…

Терапевт: Ты про дочку?

Оксана: Да. Я начинаю себя подготавливать: «Да, это нормально, я ее отпускаю… (Громче). Да, она скоро будет чужой человек для меня, как все».

Терапевт: Ты внутри себя возвращаешься к той точке, где отношений для тебя в этом мире нет. И тогда всё становится просто, и тоски нет. Но тогда жизнь начинает угасать. Ты говоришь: «Я тогда мертвая становлюсь». Вместо чувств у тебя мертвая тишина, когда ты говоришь: «Да, естественно, я одна, у меня никого нет».

Оксана: (плачет). Я чувствую, что я и сама себе безразлична.

Терапевт: Мне кажется, это результат одиночества, брошенности. Зачем себя изучать, себя понимать и поддерживать, если нет ни одного человека, который действительно бы обо мне волновался, кто бы строил со мной отношения. Расту как бурьян, потому что есть сила жизни, но никто не ухаживает, не обращается со мной как с дорогой, ценной культурой. От отношений сердце разгорается. Но если поливать костер, то можно его и совсем затушить. У тебя есть непогашенные угольки, это твои отношения с дочкой, может быть, еще с какими-то людьми. Но существует угроза капсуляции, выхода из отношений. В одиночестве мы не тренируем свою способность «выдерживать» другого человека, становимся слишком ранимыми, чересчур обидчивыми, требовательными. А эмпатия, способность видеть другого, жалеть его, терпеть его, наоборот, хромает. Мне сказали «здравствуй» не тем голосом, и меня уже откинуло. А дальше внутренний голос говорит: «Зачем мне все это? Я, как крапива, росту всем назло, никому ненужная, нафиг мне ваши удобрения, ваша дружба и близость? Я могу и одна. Жизни, правда, меньше от этого, но и бог с ним, а я всю жизнь так живу…» И все же, ты поднимаешь эту тему, ты плачешь, когда говоришь об этом.

Оксана: Страшно перестать об этом переживать, окончательно смириться с одиночеством.

За страхом отвержения стоят более глубокие страхи – страх угасания и смерти, сильнейшие экзистенциальные страхи человека. Избегая ситуаций отвержения, мы защищаем себя от большего зла: от угасания внутренней жизни, депрессии и распада.

Испытывая боль, страх и отчаяние, почему мы сами отвергаем других людей?