Краткая история глупости - Стюарт Джеффрис

Ознакомительная версия. Доступно 22 из 111 стр. знает, в чем заключается разница, и что, действительно, если он хочет быть достойным государственным деятелем для афинян, ему понадобится именно такая проницательность специалиста. Но, отвечая на унизительные вопросы Сократа, он признал, что не знает, какие критерии можно использовать для определения того, что лучше – мир или война. Сократ же посчитал это неприемлемым для человека, уже вообразившего себя подходящим для политической карьеры: «А тут, выдавая себя за знатока и выступая советчиком, как человек знающий, ты не сумеешь ответить на заданный тебе вопрос! И ты не почувствуешь при этом стыда? И не покажется тебе это позорным?» «Очень даже покажется», – ответил пристыженный Алкивиад[69].

Это первое из серии уничижений, которые Сократ заставляет претерпеть глупого юношу. Но это самоуничижение, важно понимать, не представляет собой самоцель: скорее, это часть заботы о душе, заботы, которая заключается в самопознании, в частности, самопознании своих недостатков.

Но, как предполагает Сократ, возможно, есть способ избежать этого позорного вывода, к которому пришли они с Алкивиадом, когда молодой человек, в прошлом его сердечный друг, вынужден признать, что он не больше других знает, когда лучше быть войне, а когда – миру. Он предлагает Алкивиаду еще раз продемонстрировать пригодность к государственной службе. «Смотри же, постарайся сказать, к чему тяготеет наилучшее при заключении мира и с кем следует сражаться во время войны», – настаивает Сократ[70]. Маска сократовской иронии, посредством которой он притворяется невежественным, здесь спадает: Сократ явно считает справедливость центральным элементом хорошего государственного управления, и, более того, у него есть план, и он хочет, чтобы Алкивиад его с ним разделил.

Алкивиад считает, что афинский народ хочет получить от своих правителей представление не о справедливом образе действий, а о целесообразности, то есть о том, что было бы полезно или удобно. Он явно придерживается мнения, что справедливость отличается от целесообразности и в некоторых обстоятельствах может ей противоречить. Сократ помогает Алкивиаду осознать ошибочность этого убеждения и прийти к истине, что справедливость и целесообразность – одно и то же. Это и есть elenchus в действии.

На первый взгляд попытка Сократа убедить Алкивиада в том, что он ошибается, полагая, что справедливое и целесообразное совпадают, кажется надуманной: разве политики не могут оправдывать действия, которые целесообразны, а не справедливы? Рассмотрим такую вероятность. Если Вероника, будучи главой совета, распорядится заделать несколько колдобин на дорогах незадолго до выборов, чтобы заручиться голосами большинства автомобилистов, выступающих против колдобин, это может показаться политически целесообразным, но вряд ли справедливым, особенно если для финансирования работ, например, закрывают дома престарелых. Действительно, здесь целесообразность не только выглядит политическим прагматизмом, но и граничит с цинизмом: избирателей нужно подкупить чем-то, что отвечает их интересам, и дело не в том – но мы должны так думать, – что заделывание выбоин само по себе благо. Здесь целесообразное и справедливое – совершенно разные явления, несмотря на слова Сократа. Почему же он так убежден, что это одно и то же?

Сократ ничего не объясняет. Вместо этого он побуждает Алкивиада, в рамках своего криптомаоистского проекта самосовершенствования, продемонстрировать, что справедливость и целесообразность совпадают. Тот предполагает, что некоторые поощряемые поступки – зло, а некоторые порицаемые – добро. Например, те, кто погибает или получает ранение, спасая товарища или родственника с поля боя, поступают честно, в то время как те, кто пренебрегает этим долгом и спасается, поступают бесчестно. И всё же в первом случае присутствует зло, а во втором – добро. Здесь Сократ предлагает Алкивиаду согласиться с тем, что те, кто в приведенном примере проявляет мужество, поступают хорошо и тем самым творят добро. Алкивиад действительно соглашается, и поэтому Сократ продолжает перекрестный допрос глупого юноши.

Диалог здесь, как и во многих подобных обменах мнениями, непреднамеренно забавен и ироничен, поскольку Сократ засыпает собеседника целым потоком вопросов, и тот отвечает односложно, словно рассуждения скорее ошеломляли его, чем наставляли. Хотя Сократ, по его словам, ведет Алкивиада по своей цепочке рассуждений к освобождению от постыдного невежества, в тексте, кажется, присутствует намек, что юноша соглашается со всем, что говорит учитель, лишь бы заставить старика замолчать.

Таким образом, мы имеем следующую довольно скользкую цепочку рассуждений:

Складывается впечатление, будто на стремление старика к спорам Алкивиад отвечает раздраженным пожатием юношеских плеч в надежде: сократовский допрос скоро закончится, а он сможет вернуться к тому, что у него получается лучше всего, – разгуливать, щеголяя в своих великолепных одеждах.

И всё же та цепочка рассуждений, которую Сократ побуждает Алкивиада принять, едва ли правдоподобна: его пример, кажется, показывает, что справедливое поведение тесно, возможно, даже неразрывно связано с честным и совершением добрых дел, а не то, что действовать целесообразно или делать целесообразные вещи – справедливо. Тем не менее Сократ, превратившись из овода в асфальтовый каток, продолжает диалог, сокрушая собеседника если не логикой, то хотя бы вопросами:

В этом нет никакого «долженствования» и никакого логического вывода Алкивиада. Сократ не доказал свою точку зрения и не вывел Алкивиада к просветлению из присущей тому глупости. Он не продемонстрировал, что справедливость и целесообразность совпадают. Я читаю этот диалог вопреки риторическому принципу: в ответах Алкивиада слышу не согласие, основанное на неопровержимой логике, а слова человека, который в конце спора остается таким же глупым в отношении природы справедливости и целесообразности, каким был в начале.

Но это лишь моя интерпретация. Алкивиад, со своей стороны, готов признать поражение, признать, что был глупцом, но больше не глуп: «Но, клянусь богами, Сократ, я и сам не знаю, что говорю; видно, я давно уже не замечаю, насколько постыдно мое положение»[73].

Сократ, вооружившись великодушием победителя спора, доброжелательно говорит: «Ну, выше голову! Если бы ты заметил это свое состояние в пятьдесят лет, тебе трудно было бы поправить дело прилежанием. А сейчас

Ознакомительная версия. Доступно 22 из 111 стр.