Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

заключения, поместил их сначала под домашний арест, а потом совсем освободил. Во всяком случае, он поступил с ними великодушнее, чем они еще недавно поступали с ним и Лениным. Большевики не закрывали двери Советов для тех меньшевиков и эсеров, кто пожелал бы вернуться, и несколько мест держали вакантными в ЦИКе, пропорционально силе противников на съезде. И Ленин и Троцкий, пусть даже они не желали делить места в правительстве с меньшевиками и эсерами, выступали за то, чтобы те были справедливо представлены в «пролетарском парламенте» и его органах.

Троцкий непоколебимо стоял против большевистских соглашателей. Однако у нас есть верные свидетельства его внутренних сомнений. Садуль рассказывает, что через три дня после восстания Троцкий признался ему, что беспокоится насчет меньшевиков, как бы они своими претензиями и обструкционизмом не заставили большевиков поступить с ними жестко и тем еще больше расширить раскол между партиями. Это, сказал Троцкий, нервирует его еще больше, чем наступление красновских казаков и доклады о формировании Белой гвардии. Несколько позже он признался Садулю, что надеется, что после того, как большевики выполнят главные пункты своей программы, они предложат меньшевикам вступить в правительство.

Разговоры о коалиции резко прекратились 3 ноября, когда Мартов и Абрамович заявили, что не будут участвовать в переговорах, пока будут продолжаться аресты и пока только что закрытым газетам не разрешат снова выходить: большевики арестовали нескольких политиков правого толка и запретили несколько газет, которые открыто призывали к вооруженному сопротивлению. В Совете Троцкий так оправдывал эти меры: «Требование устранения всех репрессий во время гражданской войны означает требование прекращения гражданской войны... Противники, с которыми идет гражданская воина, мира нам не предлагают... В условиях гражданской войны запрещение враждебных газет есть мера законная». Он категорически заверил Совет, что правительство не намерено устанавливать монополию на печать. Однако долг обязывает его отнять монополию на печать у имущих классов, как то обещает сделать всякая социалистическая партия. Типографии и бумажные фабрики будут национализированы, и тогда правительство распределит производственные возможности и бумагу между всеми партиями и группировками пропорционально их участию в выборных Советах. Так впервые в истории будет установлена истинная свобода печати. Возможность распространять свои взгляды будет зависеть от реального влияния на социальную и политическую жизнь, а не от финансовых ресурсов²⁵⁸.

Через месяц после революции на Дону начали действовать первые отряды Белой гвардии под командованием Корнилова, Каледина, Алексеева и Деникина, а оренбургские казаки поднялись под предводительством атамана Дутова. Белые генералы даже не делали вид, что сражаются за возвращение правительства Керенского. Они откровенно ставили целью либо восстановление монархии, либо собственную диктатуру. Одновременно с фактическим началом Гражданской войны в отдаленных губерниях кадеты и некоторые правые эсеры устроили в столице нечто вроде мятежа. 28 ноября Троцкий объявил кадетскую партию вне закона. Кадетский ЦК, сказал он, является политическим штабом Белой гвардии и управляет набором офицеров для Корнилова и Каледина²⁵⁹. Поэтому кадетам запрещено участвовать в Учредительном собрании, которое готовилось созвать правительство.

«Мы сделали скромное начало, — добавлял Троцкий, — арестовав кадетских главарей и приказав на местах взять их под надзор. Во время французской революции якобинцы более честных людей за сопротивление народу вели на гильотину. Мы никого не казнили и не собираемся казнить, но бывают минуты народного гнева, и кадеты сами набиваются на него»²⁶⁰.

Слова «мы сделали скромное начало» прозвучали как дурное предзнаменование. Совершив революцию, большевики не могли отказаться от революционного террора, а террор обладает собственной инерцией. Любой революционной партии ее задача сначала кажется простой: нужно подавить «горстку» тиранов или эксплуататоров. Верно, что, как правило, тираны и эксплуататоры принадлежат к незначительному меньшинству народа. Но старый правящий класс жил не в изоляции от остального общества. За свое долгое господство он окружил себя сетью общественных институтов, охватывающей отдельных людей и группы из различных классов, и вызвал у многих привязанность и верность, которые даже революция не может совершенно истребить. Анатомия общества никогда не бывает настолько проста, чтобы можно было хирургическим путем отделить какой-то из его членов от остального тела. Каждый общественный слой связывают с соседним множество живых кровеносных сосудов. Аристократия переходит в крупную буржуазию, крупная буржуазия в мелкую, мещане постепенно сливаются с рабочим классом, а пролетариат, особенно в России, бесчисленными ветвями связан с крестьянством. Так же взаимосвязаны и политические партии. Революция не может ударить по самой враждебной и опасной для нее партии так, чтобы не заставить эту партию и ее ближайшего соседа ответить контрударом. Поэтому революция воспринимает соседа своего врага как врага. Когда она нападает на этого второстепенного врага, его соседи тоже втягиваются в борьбу. Так начинается цепная реакция, пока революционная партия не поднимет против себя и не подавит все остальные партии, которые еще недавно заполняли политическую арену.

Генералы, возглавившие Белую гвардию, были попросту монархистами. Они были воспитаны слугами царя и самодержавия и хотели отомстить революции, которая на всех ее этапах, добольшевистских и большевистских, вызывала у них жгучую ненависть. Кадеты были за конституционную монархию. При царе основная масса сторонников самодержавия и основная масса конституционных монархистов питали взаимную вражду и презрение, но в то же время имели общие сферы влияния. С падением монархии их разногласия потеряли былое значение: и первые и вторые стремились уничтожить «социалистическую республику». После Октябрьской революции они наконец забыли про разногласия и встали под одно знамя. Но большая часть конституционных монархистов была тесно связана с полусоциалистическими республиканцами, опорой февральского режима. Внутри меньшевистской и эсерской партий можно было найти все оттенки убеждений от буржуазного республиканизма до квазиреволюционного социализма; а в своем крайнем левом крыле эти партии сближались с большевиками. Если бы большевики могли изолировать Белую гвардию, своего самого активного и опасного врага, и сделать ее отдельной мишенью для атаки, революция и Гражданская война могли бы развиваться по-другому. Естественный альянс между конституционными монархистами и Белой гвардией сделал это невозможным. Чтобы лишить Белую гвардию ее политических ресурсов, большевикам пришлось объявить кадетов вне закона. Основной массе меньшевиков и эсеров даже и не снилось, что они будут защищать Корнилова, Деникина или Колчака. Но они не могли остаться равнодушными, когда кадетов объявили «врагами народа», хотя бы только потому, что их правый фланг пребывал с кадетами в некотором политическом симбиозе, вынашивая общие политические планы и заговоры. Левые меньшевики, такие как Мартов, едва ли стали бы защищать одних кадетов. Но они хорошо понимали, что вслед за кадетами бич революции обрушится на правых эсеров и меньшевиков, и хотели этому помешать.