Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

мучительно, что ему предстоит встретиться лицом к лицу с врагом, не имея за спиной никакой военной силы. Тем более решительно он был настроен применить свое «оружие критики». С ним ехал Карл Радек, чей багаж лопался от революционных брошюр и листовок, и, как только их поезд остановился в Брест-Литовске, Радек на глазах у офицеров и дипломатов, собравшихся на платформе, чтобы приветствовать делегацию, начал раздавать брошюры немецким солдатам. Польский еврей, номинально подданный Австро-Венгрии, Радек прославился в немецкой социал-демократической партии как радикальный, остроумный и проницательный памфлетист. Его появление в Бресте в качестве члена российской делегации не могло не шокировать немецких и австрийских дипломатов. Оно должно было продемонстрировать, что революция отстаивает классовые интересы, а не национальные, и что ей чуждо само понятие «гражданина неприятельского государства». Троцкий попросил Радека сопровождать его, потому что, как он сказал Садулю, «не сомневался в его чрезвычайно подвижном уме и политической преданности и был убежден, что пыл и непримиримость этого энергичного, неистового человека подействует как возбуждающее средство на мягких русских делегатов Иоффе, Каменева и других».

Встреча произошла в пустынной и мрачной обстановке. Город Брест-Литовск еще в начале войны сожгли и сровняли с землей отступающие российские войска. Нетронутой сохранилась только старая военная крепость, и в ней расположились генеральные штабы восточных немецких армий. Мирные делегации разместились в серых домах и избах внутри огороженной территории временного лагеря. Офицерская столовая служила конференц-залом. Все это напоминало прусскую казарму, перенесенную на польско-украинскую равнину. Окруженная колючей проволокой, оцепленная часовыми, среди рутинной армейской суеты, российская делегация, возможно, чувствовала себя как в лагере для интернированных. Немцы настояли на том, чтобы переговоры велись именно там, отчасти из соображений своего удобства, отчасти чтобы унизить советских посланцев. Но они же и подсластили пилюлю. До приезда Троцкого делегации вместе обедали и ужинали, их принимал у себя номинальный главнокомандующий принц Леопольд Баварский. Они вели себя с дипломатической вежливостью. По иронии судьбы обменивались любезностями с одной стороны титулованные аристократы немецкой и австрийской монархий и с другой стороны профессиональные агитаторы, недавние преступники, среди них левая эсерка и террористка Биценко, убившая царского военного министра и отбывшая наказание на каторге. Вкрадчивая общительность австрийцев и немцев привела в замешательство даже глав большевистской делегации. Иоффе, Каменев, Покровский и Карахан, интеллигенты и закаленные революционеры, за столом переговоров вели себя с неуклюжестью, естественной для новичков в дипломатии. На первом этапе переговоров, когда советскую делегацию возглавлял Иоффе, на конференции полновластно доминировал немецкий министр иностранных дел Кюльман.

Когда прибыл Троцкий, его такое положение дел не удовлетворило. По настоянию Ленина он отправился на конференцию, чтобы придать ей совершенно другой вид. Для начала он холодно отказался от приглашения встретиться с принцем Леопольдом и положил конец всякому панибратству. «С появлением Троцкого, — замечал генерал Гофман, — приятное общение вне конференц-зала прекратилось. Троцкий потребовал, чтобы делегации питались в своих помещениях и вообще запретил личные контакты и посещения». «Кажется, ветер совсем переменился», — отметил в своем дневнике граф Чернин, австрийский министр иностранных дел. Одного только слова шутливой лести или фамильярного жеста со стороны вражеского дипломата было достаточно, чтобы Троцкий принимал чопорный и ледяной вид. Видимость должна была соответствовать действительности: он приехал договариваться не с друзьями, а с врагами.

Первое заседание, на котором он присутствовал в качестве главы советской делегации вместо Иоффе, состоялось 27 декабря. Открывая его, Кюльман заявил, что центральные державы согласились на принцип «мир без аннексий и контрибуций» только в случае всеобщего мира. Так как западные державы отказались вступать в переговоры и на повестке дня стоит лишь сепаратный мир, Германия и ее союзники больше не считают себя связанными этим принципом. Он отказался, как того требовали Советы, перенести переговоры в нейтральную страну и обрушился с критикой на советскую агитацию против немецкого империализма, которая, сказал он, заставляет усомниться в искренности мирного настроя Советов, но закончил Кюльман на примирительной ноте. Потом генерал Гофман, главный герой советских прокламаций к немецким солдатам, повторил протест от имени немецкого Верховного командования. Австро-венгерские, турецкие и болгарские дипломаты высказались в том же духе. Троцкий, присматриваясь к своим противникам, выслушал их с легкой ироничной улыбкой и, не ответив на обвинения, попросил однодневного перерыва.

Среди его противников выделялись три фигуры. Кюльман, баварский католик и традиционалист, один из умнейших дипломатов имперской Германии, не был лишен личного обаяния, а также некоторой широты взглядов и смелости. Он раньше других прислужников кайзера задумался о том, что, ведя войну на два фронта, Германия может проиграть, и горел желанием заручиться миром на востоке, выгодным для германского правительства, но не слишком явно навязанным России. Быть может, единственный в господствующей немецкой верхушке, он понимал, что продиктованный противнику мир будет равен поражению для Германии: он покажет остальным странам, чего стоит ожидать от победивших немцев, и они станут сопротивляться еще активнее. Верховное командование яростно противилось политике Кюльмана. В глазах Гинденбурга и Людендорфа он был немногим лучше предателя, и они изо всех сил старались дискредитировать его.

Поэтому Кюльман был вынужден вести закулисную борьбу с военными и открытый поединок с Троцким. И он, и командование обращались к кайзеру как верховному арбитру. Кайзер поддерживал то своего дипломата, то генералов, но в душе он склонялся к военным и позволял им брать верх над штатским правительством. У Кюльмана хватило смелости не только противостоять Людендорфу, но и проигнорировать однажды прямой приказ кайзера об окончании переговоров. Тем не менее, его разногласия с военными касались скорее формы, чем содержания: они преследовали одну цель — обеспечить Германии господство на отвоеванных у России польских и балтийских землях. Но он добивался хотя бы видимого согласия России, и, как обнаружилось в дальнейшем, слабость его позиции заключалась в том, что согласия он не мог получить. Кроме того, он хотел замаскировать присоединение земель к Германии под видом их освобождения. Для таких тонкостей у генералов не было ни времени, ни терпения.

Генералу Гофману предназначалось быть глазами, ушами и твердой рукой Верховного командования за столом переговоров. Его задача состояла в том, чтобы побыстрее завершить переговоры и освободить восточные армии центральных держав для последнего массированного наступления на Запад. То и дело он давал понять, что методы Кюльмана действуют ему на нервы и набивают оскомину. Но поскольку генерал был искушеннее своих предшественников и полнее осознавал последствия революции, он не мог отрицать, что методы германского статс-секретаря имеют свои достоинства. Порой он уступал Кюльману и навлекал гнев Людендорфа на свою же голову²⁸¹.

Граф Чернин, министр иностранных