Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

За этим последовал драматический спор относительно принципов самоопределения и судеб наций, расположенных между Россией и Германией. Спор шел в основном между Троцким и Кюльманом, занял не одно совещание и принял форму конфликта между двумя толкованиями термина «самоопределение». Обе стороны рассуждали в тоне якобы бесстрастных, академических дебатов на юридические, исторические и социологические темы; но за ними мрачно выступали реалии войны и революции, захвата и насильственного присоединения. Убежденный, что Троцкий всего лишь стремится приукрасить капитуляцию России, Кюльман, по всей видимости, для Троцкого и еще больше для себя самого старался облечь ее в приличные формулировки и представить немецкую аннексию Польши и Балтийских государств как акт их самоопределения. К недоумению Кюльмана, Троцкий отмахнулся от всякой попытки сохранить лицо и настаивал на признании факта аннексии. Кюльман обосновывал свою точку зрения с систематической, неумолимой, и все же тонкой логикой, единственным недостатком которой было то, что она резюмировала консервативную мудрость государственного деятеля перед лицом неуправляемого феномена революции. Троцкий предстал на конференции физическим воплощением этого феномена. Он обладал логикой еще более неумолимой и тонкой, а еще живым и убийственным остроумием, от которого не было спасения. Как видно, он сам упивался своим мрачным, сардоническим юмором, от которого ворчал и раздражался генерал Гофман, а остальные делегаты тряслись от подавляемого смеха. Однажды Троцкий заявил, что различия их с генералом Гофманом исходных точек зрения объясняются еще неснятым приговором немецкого суда, осудившего Троцкого за антивоенную пропаганду. Генерал внезапно увидел себя в роли соучастника арестанта и ничего не ответил: ему показалось, будто у него с груди сорвали все медали. Когда Кюльман спросил, не хочет ли он чего-нибудь добавить, Гофман сердито огрызнулся: «Нет, довольно».

Почти в каждом параграфе предварительного договора сначала утверждался какой-то благородный принцип, а потом он же опровергался. Одна из первых оговорок предусматривала освобождение оккупированных территорий. Это не помешало Кюльману заявить, что Германия намерена занимать оккупированные российские территории до заключения всеобщего мира и в течение неопределенного времени после него. Кроме того, Кюльман утверждал, что Польша и другие оккупированные немцами страны уже воспользовались своим правом на самоопределение, так как немецкие войска везде восстановили местную власть. «Мы считаем, — возразил Троцкий, — что воля народа может проявляться свободно только при условии предварительного очищения соответствующих территорий от чужих войск». Вежливо и не называя ничьих имен, однако безошибочно он дал понять, что немцы везде установили марионеточные правительства.

Так как спор становился все запутаннее и абстрактнее, Троцкий переключился с русского языка на немецкий. В юридической и дипломатической терминологии Кюльман чувствовал себя как рыба в воде и неосмотрительно спровоцировал продолжение дискуссии. «Когда, по мнению господина председателя российской делегации, — спросил он, — возникает народ как единое целое и каковы, по его мнению, способы волеизъявления?» Если нация не может существовать при иностранной оккупации, то когда и как начинается момент ее рождения? Ухватившись за возможность снова изложить свои доводы, Троцкий в ответе на этот запутанный вопрос прибег к методу исключения. Он не может согласиться, сказал Троцкий, что орган управления оккупированной территории, претензия которого на власть опирается только на присутствие иностранных войск, может и должен быть признан выразителем воли данного народа. Единственный критерий — это воля народа, свободно и демократически выраженная на референдуме. Финляндия, из которой были выведены российские войска, «наиболее удобный пример для иллюстрации нашей мысли: Финляндия не была оккупирована чужими войсками». На Украине «такого рода демократическое самоопределение еще не закончилось». Но, указывал Кюльман, созданное таким образом правительство означает разрыв в правовой преемственности, а для консервативного образа мышления правовая преемственность является альфой и омегой. Троцкий напомнил немецкому министру, что любая оккупирующая держава нарушает правовую преемственность, и на это у нее нет тех оправданий, которые есть у революции. Кюльман находчиво возразил, что если революция не покоится на основаниях закона, то она зиждется на силе и свершившемся факте своей победы. Казалось бы, это выбивало почву из-под ног Троцкого: если он согласится с этим доводом, то у него не будет права протестовать против такого же свершившегося факта — немецкой аннексии. Но суть ответа Троцкого состояла в том, что он провел различие между внутренней потребностью нации к определению своей судьбы и внешней силой, навязывающей чуждую волю.

Так спор превратился в конфликт мировоззрений, в состязание противоположных исторических и нравственных идеологий. Каждый этап состязания становился известен всему миру, иногда в искаженном виде. Оккупированные нации, чье будущее стояло на карте, прислушивались к нему затаив дыхание. С подачи Каменева Троцкий пояснил, что, категорически отказывая Германии в праве оставить эти народы в своем подчинении, он не претендует на это право для России, как поступил бы любой обычный русский дипломат. «Мы обязуемся, — заявил Троцкий, — не принуждать этих областей, ни прямо, ни косвенно, к принятию той или иной формы государственного устройства, не стеснять их самостоятельности какими бы то ни было таможенными или военными конвенциями... И мы хотели бы знать, могут ли германская и австро-венгерская делегации сделать заявление в том же смысле».

Так конференция снова возвратилась к самым спорным вопросам. Кюльман ответил, что правительства оккупированных стран имеют право заключать любые соглашения, какие пожелают, даже имеют право уступить часть территории оккупирующей державе. Со стороны Кюльмана это был акт саморазоблачения, в который Троцкий умело заманил его. «Утверждение господина председателя германской делегации, — сказал Троцкий, кладя конец спору, — будто бы те народы, о которых идет речь [с марионеточными правительствами], представляют сейчас государственные единицы, которые могут заключать соглашения и уступать свою территорию, является полным и категорическим отрицанием принципа самоопределения». Почему представители этих государственных единиц не приглашены в Брест-Литовск для участия в мирных переговорах? Одно это показывает, что для центральных держав они не «самодовлеющие участники переговоров, а объекты переговоров, подлежащие... воздействию сверху». «На том условном языке, который мы употребляем в подобных случаях, это обозначается не словом «самоопределение» народов, а совсем другим выражением... «аннексия».

Троцкий, несомненно, переспорил своего противника. Однако спор не привел ни к каким результатам и именно по причине своей тонкости гораздо меньше повлиял на мнение германской делегации, чем хотелось бы думать Троцкому. В любом случае, он не мог особенно тронуть немецких рабочих и солдат, которых Троцкий собирался революционизировать, в этом-то и состояла его слабость. Только когда вмешался генерал Гофман, которому не терпелось облечься в доспехи побежденного Ахиллеса, дебаты сразу приобрели новую популярность и, с точки зрения большевиков, политическую продуктивность. «Русская делегация заговорила так, — взорвался генерал, освобождаясь из сдерживающих тисков Кюльмана, —