Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

не посмеют напасть. За ночь кумир превратился в преступника. «Вечером 27 февраля, — пишет М. Филипс-Прайс, — ЦИК заседал в Таврическом дворце, и выступал Троцкий... До этого он исчез на несколько дней, и никто не знал, что с ним сталось. В тот вечер он, однако, явился во дворец... метал копья убийственных насмешек в империализм центральных держав и союзников, на чей алтарь принесли в жертву русскую революцию. Закончив, он снова удалился. Ходили слухи, что он испытывал такую горечь унижения и обиды, что не выдержал и разрыдался».

3 марта Сокольников подписал Брест-Литовский мирный договор, более чем ясно дав понять, что Советы действуют под давлением. Меньше чем за две недели немцы захватили Киев и значительную территорию Украины, австрийцы вошли в Одессу, а турки в Трапезунд. На Украине оккупационные власти ликвидировали Советы и восстановили Раду, правда, только затем, чтобы чуть погодя разогнать и Раду и вместо нее поставить во главе марионеточной администрации гетмана Скоропадского. Временные победители завалили ленинское правительство требованиями и ультиматумами, один унизительнее другого. Самым горьким был ультиматум, по которому Советская республика должна была немедленно подписать мир с «независимой» Украиной. Украинский народ, особенно крестьяне, оказывал отчаянное сопротивление оккупантам и их местным орудиям. Подписав с Украиной сепаратный договор, Советы тем самым однозначно отреклись бы от всего украинского сопротивления. На заседании ЦК Троцкий потребовал отвергнуть немецкий ультиматум. Ленин, ни на минуту не забывая о будущей мести, был настроен испить чашу унижения до конца. Но после каждой немецкой провокации и в партии, и в Советах усиливалась оппозиция миру. Брестский договор еще не был ратифицирован, и ратификация стояла под вопросом.

6 марта в Таврическом дворце состоялся чрезвычайный съезд партии, который должен был решить, рекомендовать ли ратификацию будущему съезду Советов. Заседания проходили в обстановке строгой секретности, и протоколы были опубликованы только в 1925 году. На съезде царила атмосфера глубокого уныния. Провинциальные делегаты обнаружили, что перед угрозой немецкого наступления готовилась эвакуация правительственных учреждений из Петрограда, хотя даже правительство Керенского отказалось от этого шага. Комиссары уже «сидели на чемоданах» — на месте должен был остаться только Троцкий для организации обороны. Делегаты доложили съезду об общем падении популярности партии в массах³¹⁰. Еще недавно желание мира было столь сильно, что свалило февральский режим и привело большевиков к власти. Но теперь, когда мир наступил, упреки посыпались в первую очередь на партию, которая его добилась.

На съезде основные споры неизбежно разгорелись вокруг деятельности Троцкого. В самой своей острой речи Ленин убеждал ратифицировать мир. Его главные доводы были направлены против военной фракции, но он сурово осудил и «большую ошибку» Троцкого, лежавшую в основе его формулы «ни мира, ни войны», — его уверенность, что немцы не нападут, принятие желаемого за действительное. Военная фракция бросилась на защиту Троцкого. «Даже шовинистская немецкая пресса, — сказал Радек, — должна была признать, что пролетариат Германии — против Гинденбурга и за Троцкого. Наша политика в Брест-Литовске не обанкротилась, не была какой-то иллюзией, она была реальной революционной политикой». Для советского правительства было гораздо лучше, что мир заключается только после начала немецкого наступления, потому что тогда никто не усомнится в том, что оно действует по принуждению. Но потом Радек выразил разочарование военной фракции в Троцком: «Упрекать Троцкого можно единственно только в том, что после Брестского акта он перешел на другую сторону и воздержался при голосовании... В этом мы имеем право упрекать товарища Троцкого, и мы его упрекаем».

Троцкий снова объяснил свое поведение, и на этот раз без обиняков. Бухарин, Радек и «сторонники революционной войны считали, что воина — это единственное решение и единственное спасение, они обязаны были, нарушая формальные партийные соображения, поставить вопрос ребром... При слабости страны, при пассивности крестьян, при несомненно мрачном настроении у пролетариата еще угрожал раскол партии... От моего голосования зависело очень многое... Я воздержался и этим сказал, что на себя ответственность за будущий раскол партии взять не могу. Я считал более целесообразным отступать [перед германской армией], чем подписывать мир, создавая фиктивную передышку, но я не мог взять на себя ответственность за руководство партией».

Как показывают протоколы, это было единственный раз, когда он открыто заявил, что уклонился от возможности сменить Ленина во главе партии. «Опасность [раскола], — прибавил он, — не исчезает и не уменьшается, если развитие европейской революции будет совершаться слишком медленно». Он признал, что неправильно оценил намерения немцев, но напомнил Ленину, что они оба согласились прервать переговоры. Он сказал, что с глубоким уважением относится к ленинскому курсу, но не к тому, как ленинская фракция добивается своего. Она способствует апатии и капитулянтству, которые деморализуют рабочий класс и затрудняют создание необходимой всем новой армии. «Ратификация представляется неизбежной», — сказал он, но уступкам должен быть какой-то предел: нельзя уступить Ленину и подписать договор с прислужниками немцев на Украине³¹¹. А в следующем его замечании содержится намек на вероятность самого зловещего характера. Если партия настолько бессильна, что вынуждена покинуть в беде украинских рабочих и крестьян, то «либо мы заявляем, что мы явились слишком рано и уходим в отставку, уходим в подполье, предоставляя сводить счеты с... Украиной Чернову, Гучкову, Милюкову... Но я думаю, что уходить в отставку мы должны, если это придется, как революционная партия, то есть борясь до последней капли крови»³¹². До сих пор он никогда еще так явно не говорил о том, что русская революция могла оказаться фальстартом, и в ушах марксиста его слова пробуждали самые мрачные ассоциации: Маркс и Энгельс неоднократно писали, какая трагическая судьба постигает революционеров, которые «явились слишком рано»³¹³. Наконец, вспомнив «акт большого самоограничения», совершенный Дзержинским, Иоффе, Крестинским и им самим, то, как они «пожертвовали своим «я» ради большевистского единства, он сказал Ленину, что курс, предлагаемый им и мирной фракцией, — это «опасный путь, который может привести к тому, что спасет жизнь, отказываясь от ее смысла»³¹⁴.

Ленин снова пригрозил уйти: он сказал, что уйдет, если съезд свяжет ему руки в украинском вопросе. Нет измены, убеждал он, в поступке солдат, отказавшихся спасать из окружения товарищей по оружию, понимая, что они слишком слабы и погибнут сами, никого не сумев спасти. Таково положение Советской России по отношению к Украине. На этот раз с Лениным согласилось большинство.

Однако Троцкий поставил на обсуждение поправку к ленинской резолюции о «необходимости» мира — он предложил заменить слово «необходимый» словом «допустимый». С