Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

Такова была ситуация, когда в начале июля 1918 года в Москве собрался V съезд Советов. Левые эсеры решили довести дело до конца и размежеваться с большевиками. Снова раздались гневные протесты против мира. Украинские делегаты поднимались на трибуну, чтобы рассказать об отчаянной борьбе партизан и умолять о помощи. Вожди левых эсеров Камков и Спиридонова осудили «большевистскую измену» и потребовали освободительной войны.

Камков и Спиридонова были выдающимися революционерами старого народовольческого типа. Они боролись против царизма с бомбами в руках и заплатили за смелость многими годами одиночного заключения и каторги. Их слушали скорее как героев и мучеников, чем как вождей и политиков. Они не желали взвешивать все за и против. Они требовали от победившей революции героизма и мученичества, до которых возвысились сами. Большевикам как партии было далеко не свойственно подобное пылкое безрассудство. Но призывы Спиридоновой и Камкова все же глубоко трогали сердца многих большевиков и конечно же Троцкого. На съезде Камков подошел к дипломатической ложе, откуда слушал дебаты немецкий посол граф Мирбах, и, указав на него, излил свое отвращение к немецкому империализму и кайзеру. Съезд аплодировал его смелости. В душе Троцкий наверняка поступил бы так же. В конце концов, ведь Камков только повторял то, что он сам говорил в Бресте, и в словах Камкова и Спиридоновой, казалось, звучало эхо его собственного голоса. Прошло лишь несколько месяцев с тех пор, как он торжественно и уверенно поклялся, что большевики будут защищать честь революции до последней капли крови, и выразил надежду, что левые эсеры сделают то же. Еще меньше времени прошло с тех пор, как он говорил товарищам, что лучше признать, что они взяли власть преждевременно, чем равнодушно смотреть на судьбу Украины. А между тем он последовал за Лениным по пути, который, как он надеялся, спасет революцию. Но в глубине душе он не мог осуждать тех, кто этого не сделал.

Поэтому он, как ни парадоксально, взял на себя зловещую роль, когда 4 июля попросил съезд санкционировать чрезвычайный приказ, изданный им в качестве комиссара по военным и морским делам. Приказом в российских партизанских отрядах вводилась суровая дисциплина, так как они угрожали сорвать мир самовольными стычками с немецкими войсками. Вот его текст: «Приказываю: всех агитаторов, которые после объявления настоящего приказа будут призывать к неподчинению Советской власти, арестовывать и препровождать в Москву на суд Чрезвычайного трибунала. Всех агентов иностранного империализма, которые будут призывать к наступлению [против Германии] и оказывать сопротивление Советским властям с оружием в руках, расстреливать на месте».

Троцкий с идеальной логикой доказывал необходимость этого приказа. «Я не намерен и не имею права поднимать вопроса о том, какая политика — война или мир — правильна или неправильна»: на этот вопрос окончательно ответил предыдущий съезд Советов — верховная конституционная власть в государстве.

Троцкий сказал, что никто не имеет права присваивать себе функции правительства и самостоятельно решать вопрос о начале военных действий. Проводимая среди красногвардейцев и партизан «бесчестная демагогическая агитация» приняла опасные формы. Комиссаров, призывавших к миру, убили; комиссию, направленную для расследования дела из Москвы, обстреляли; его другу Раковскому, в то время председателю делегации на переговорах с Радой, грозили бомбами. «Вы понимаете, товарищи, что с такого рода вещами шутить нельзя, что я, как лицо ответственное в настоящий момент за поведение красноармейских частей...»

В этот момент Камков перебил его криком: «Керенский!» Еще один левый эсер обвинил его в бонапартизме. «Керенский! — ответил Троцкий. — Керенский оберегал волю буржуазных классов, я же здесь отвечаю перед вами, представителями русских рабочих и крестьян, и если вы здесь вынесете мне порицание и примете другое решение, — решение, с которым я могу соглашаться или нет, то я, как солдат революции, ему подчинюсь и буду его выполнять». Таким образом он ясно дал понять, что действует из солидарности с правительством, членом которого является, а не по причине фундаментальных разногласий с оппозицией. Кроме того, он сказал, что в настоящий момент нарушение мира может быть выгодно только «крайним немецким захватчикам и насильникам, которые не удовлетворены даже Брест-Литовским миром», и «англо-французским империалистам, которые снова хотят вовлечь Россию в империалистическую бойню». Невзирая на яростные нападки левых эсеров, он по-прежнему обращался к ним с мягким убеждением и пока не возлагал на них ответственность за разжигание войны³¹⁵. Когда Спиридонова раскритиковала его милитаристский, бонапартистский стиль, он ответил, как бы оправдываясь: «Я сам, товарищи, не любитель военного стиля как такового и привык в жизни и в литературе применять стиль публициста, который я более всего предпочитаю. Но каждая деятельность имеет свои последствия, в том числе и стилистические, и в качестве комиссара по военным и морским делам, который запрещает хулиганью расстреливать наших представителей, я являюсь не публицистом и не могу выражаться в том лирическом тоне, которым говорила товарищ Спиридонова».

Тогда Спиридонова тоже оставила «лирический тон». Эта невысокая, хрупкая женщина взошла на трибуну, чтобы обвинить Ленина и Троцкого в предательстве. «Левые социалисты-революционеры возьмут в руки те же револьверы, те же бомбы, какими они пользовались в борьбе с царскими чиновниками», — угрожала она. Так она предупредила их о восстании, до которого оставалось еще два дня. Садуль оставил яркое описание сцены и того, как по-разному отреагировали на угрозу Ленин и Троцкий:

«Ленин встает. Его странное лицо, похожее на лицо фавна, как всегда, спокойно и насмешливо. Он не перестал и не перестанет смеяться над оскорблениями, нападками и прямыми угрозами, которыми забрасывают его. В этой трагической обстановке, когда он знает, что на кону стоит его дело, его идея, его жизнь, этот громкий смех, непринужденный и искренний, который некоторые находят неуместным, производит на меня впечатление необычайной силы. То и дело... еще более колкому оскорблению на какую-то секунду удается заморозить этот смех, который столь обиден и досаден противнику...

Рядом с Лениным Троцкий тоже пытается смеяться. Но гнев, волнение, возбуждение превращают его смех в гримасу боли. Тогда его оживленное, выразительное лицо гаснет... и исчезает под мефистофельской, наводящей ужас маской. У него нет стальной воли учителя, его холодной головы, совершенного самообладания. И все же он... не так неумолим».

Конечно, Ленину было легче уверенно смотреть в лицо противникам: он с самого начала был твердо убежден, что мир — единственное спасение революции. В искаженном лице Троцкого отражался его внутренний конфликт.

6 июля шумные дебаты были прерваны