Пышка-ассистентка, которую он потерял - Виолетта Весна

— Да?

Он подошел ближе.

— По “СеверСтрой” вы правильно сказали.

Вот и все.

Снова.

Правильно сказали.

Хорошо сработали.

Принято.

Я вдруг почувствовала, что не могу сейчас принять эту крошку и сделать вид, что сыта.

— Спасибо.

Голос прозвучал холоднее, чем я планировала.

Демьян заметил.

— Что не так?

Я посмотрела на него.

Очень хотелось сказать: “Ничего”. Улыбнуться. Спрятаться в рабочий тон. Доехать домой, снять платье, смыть макияж, открыть холодильник, понять, что там только йогурт и сыр, и наконец позволить себе заплакать от злости.

Но Таисия недавно сказала: у меня дурная привычка спасать людей быстрее, чем себя.

Может быть, пора было хотя бы раз спасти себя от очередного “ничего”.

— Вы правда не понимаете?

Демьян убрал телефон в карман.

— Если бы понимал, не спрашивал.

Честно.

Раздражающе честно.

— Сегодня за столом Эвелина Андреевна сказала, что я растворилась в вашей работе.

Его лицо стало жестче.

— Я остановил ее.

— Нет.

Слово вышло само.

Он замолчал.

Я сжала папку сильнее.

— Вы не остановили. Вы сказали “не стоит”. Так говорят человеку, который выбрал неудачную шутку. А не человеку, который унизил другого при всех.

Демьян смотрел на меня без привычного холода. Скорее сосредоточенно. Будто я снова положила перед ним сложный документ, только теперь документом была я.

— Вы сказали, что все в порядке.

Я тихо усмехнулась.

— Конечно. Потому что за столом сидели партнеры, подрядчики и ваш финансовый директор, который только и ждет, когда я сорвусь и стану “эмоциональной ассистенткой”. Что я должна была сказать? “Нет, Демьян Александрович, ваша бывшая невеста сейчас очень изящно поставила меня на место”?

Его глаза потемнели.

— Она не моя невеста.

— Я сказала “бывшая”.

— Это не важно.

— Для вас, может быть.

Он сделал вдох. Медленный. Сдержанный.

— Мила.

Мне стало больно от имени.

Опять.

Потому что в рабочее время он прятался за “Орлова”, а когда разговор становился слишком личным, вдруг доставал мое имя, будто это могло что-то исправить.

— Не надо, — сказала я.

— Что именно?

— Называть меня по имени только тогда, когда вам нужно, чтобы я перестала злиться.

На его лице впервые за вечер что-то дрогнуло.

Маленькое. Почти незаметное.

Но я увидела.

— Я не хотел, чтобы вас задели, — сказал он.

Я устало посмотрела на него.

— Но задели.

— Я понял.

— Поздно.

Он молчал.

Из зала донесся смех Эвелины. Мягкий, красивый, уверенный. Потом голос Кирилла. Потом официант прошел мимо нас с подносом, делая вид, что не слышит разговор.

Мне вдруг стало стыдно.

Не за слова. За место.

Я стояла в коридоре дорогого ресторана и объясняла мужчине, которому не должна была ничего объяснять, что меня больно унижать. Как будто это не очевидно. Как будто взрослому человеку с миллиардным бизнесом нужно отдельно разложить по пунктам: вот здесь была рана, вот здесь соль, вот здесь вы посмотрели не туда.

Я выпрямилась.

— Я отправлю протокол до утра.

— Орлова...

— Доброй ночи, Демьян Александрович.

Я развернулась к гардеробу.

— Я вызову машину, — сказал он за спиной.

— Не нужно.

— Уже поздно.

— Я умею ездить домой поздно. У меня большой опыт.

Слишком резко.

Но я не остановилась.

Забрала пальто, вышла на улицу и только там поняла, что забыла шарф в зале. Возвращаться не стала. Лучше замерзнуть, чем снова войти туда и увидеть, как Эвелина сидит рядом с Демьяном, а Кирилл улыбается своей мягкой улыбкой человека, который видел слишком много.

На улице пахло мокрым асфальтом и дорогими духами от проходящих мимо женщин. Я отошла от входа, заказала такси и встала под навесом.

Через стеклянную дверь ресторана было видно зал.

Демьян вернулся к гостям.

Эвелина подняла на него глаза.

Кирилл что-то сказал, и они оба повернулись к нему.

Все выглядело нормально.

Дорогой ужин.

Успешные переговоры.

Генеральный директор среди людей своего круга.

А я стояла снаружи в черном платье, которое пыталось сделать меня меньше, и смотрела на телефон, где машина должна была приехать через семь минут.

Семь минут — это немного.

За семь минут можно замерзнуть.

Можно передумать и вернуться за шарфом.

Можно написать Таисии: “Кажется, я сегодня впервые сказала ему правду”.

Можно не написать ничего.

Я открыла чат с Демьяном, чтобы отправить протокол, и увидела новое сообщение.

“Вы доехали?”

Я смотрела на две короткие строки так долго, будто в них был скрыт смысл сложнее любой финансовой схемы.

Потом напечатала:

“Еще нет. Такси подъезжает”.

Ответ пришел почти сразу.

“Сообщите, когда будете дома”.

Я закрыла глаза.

Вот такая у него была забота.

После.

Не там, где нужно.

Не тогда, когда больно.

А потом, в сообщении, когда уже никто не видит, как ты стоишь на холоде без шарфа и пытаешься не плакать из-за фразы женщины, которая точно знала, куда ударить.

Я написала:

“Хорошо”.

И ненавидела себя за то, что это “хорошо” все еще было правдой.

Потому что какая-то часть меня все равно хотела, чтобы он спросил.

Чтобы заметил.

Чтобы не только сделки, ошибки и подписи.

Меня.

Такси подъехало через минуту.

Я села на заднее сиденье, назвала адрес и отвернулась к окну.

Москва текла мимо мокрыми огнями. В отражении стекла я видела свое лицо: макияж держался, волосы держались, спина держалась.

Я держалась.

Как всегда.

Только где-то внутри уже появилась трещина, тонкая и неприятная.

Не из-за Эвелины.

Не из-за Кирилла.

Даже не из-за ужина.

А из-за того, что сегодня я впервые сказала Демьяну Волкову: “Вы меня не защитили”.

И он не смог сказать, что это неправда.