Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

тюрьму, где его продержали несколько месяцев. Полиция не сомневалась в том, что он вдохновитель группы. На протяжении морозной зимы его держали в строгой изоляции в крохотной, кишащей паразитами камере, которую не отапливали и не проветривали. На ночь ему приносили соломенную подстилку, которую убирали с рассветом, так что днем у него не оставалось ни лежанки, ни сиденья. Ему не разрешали гулять и разминаться в тюремном дворе, получать газеты, книги, мыло или перемену белья. Голодный, грязный, запаршивевший, он ходил по камере взад-вперед, стучал в стены, надеясь, что поблизости окажется хоть одна живая душа, — но никто не отзывался; он опять принимался ходить, считая шаги и пытаясь стряхивать с себя вшей. Даже официальные допросы не нарушали однообразие этих месяцев; заключенному и не подумали предъявить обвинение. Хотя таким обращением полиция надеялась сломить его дух, оно все же оказалось мягче, чем то, что выпало на долю некоторых других членов Союза, которые от пыток совершали самоубийства, сходили с ума или не выдерживали и соглашались стать осведомителями. «Иногда меня грызла жестокая тоска одиночества», — признается он. Но молодой революционер находил в самопожертвовании моральное удовлетворение и сочинял революционные частушки, одна из которых потом вошла в сборник революционных песен. К концу его пребывания в херсонской тюрьме полиция смягчилась; тогда матери удалось подкупить сторожей и передать ему посылки с едой и такие «предметы роскоши», как мыло, белье и фрукты.

Для допросов и снятия показаний Бронштейна наконец перевели в одесскую тюрьму, в которой ему предстояло провести еще полтора года. Там он тоже сидел в одиночке, но мог тайно общаться с товарищами¹⁴. Переполненная тюрьма бурлила от постоянных происшествий, заговоров и розыгрышей. Бронштейн пребывал в отличном расположении духа и подшучивал над жандармским полковником, который его допрашивал. Чтобы подготовиться к допросу, молодой человек выяснил, что жандармы узнали о Союзе, и для этого ему пришлось связаться через записку с товарищами по несчастью в соседних камерах «Задача написать эту записку была нелегкая. Он должен был изложить в ней всю историю своего ареста, обстоятельства, его сопровождавшие, и свои показания на допросе у жандармов. Написать все это надо было так, чтобы дать полное понятие о том, как все это произошло, и вместе с тем не дать улик против себя в том случае, если записка будет перехвачена. Письмо было полно искрометного сарказма, злой сатиры — блестящий памфлет»¹⁵. Бронштейн начал превращать историю собственной жизни в литературу.

Следствие тянулось, не принося никаких обвинительных улик. Тем временем Бронштейн жадно читал все, что только попадало в его руки, сначала только книги и журналы из тюремной библиотеки, а потом и те, что присылали ему с воли. В тюремной библиотеке была только религиозная литература и церковные вестники. Для языковой разминки он читал Библию одновременно по-немецки, французски, английски и итальянски. Потом ему принесли целые кипы православных журналов, переполненных рассуждениями против агностиков, атеистов и особенно масонов. «Полемика ученых православных авторов, — писал он позднее, — против Вольтера, Канта и Дарвина привела меня в мир теологической мысли, который я никогда доселе не затрагивал и никогда даже отдаленно не представлял, в каких фантастических, педантичных, смехотворных формах все это выливается». «Исследования о бесах или демонах, о их князьях, дьяволе и о их темном бесовском царстве каждый раз заново поражали и в своем роде восхищали молодую рационалистическую мысль... Пространное изыскание о рае, о его внутреннем устройстве и о месте нахождения заканчивалось меланхолической нотой: «Точных указаний о месте нахождения рая нет». Я повторял эту фразу за обедом, за чаем и на прогулке Насчет географической долготы райских блаженств указаний нет»¹⁶. Теологические пикировки с тюремщиком — религиозным фанатиком — были его любимым развлечением. Рационалистическое неприятие религии было, в общем, типично для образованных россиян того времени, независимо от их убеждений, радикальных, социалистических или всего лишь умеренно либеральных, и независимо от происхождения, православного или еврейского. В воспитании Бронштейна иудаизм не сыграл никакой роли, а с православием он познакомился только в тюрьме. Мракобесие как еврейских, так и православных ортодоксов, их упорное нежелание замечать какие бы то ни было новые веяния — в этом отношении они сильно отстали и от протестантов, и даже от католической церкви — вызывало отвращение образованных и даже малообразованных людей. Они не могли пойти на компромисс с религией, которая сама не желала примириться ни с одним современным направлением человеческой мысли.

С удивлением погружаясь в эту богословскую литературу, он к тому же пытался вывести из ее спорных заключений и передергиваний основные черты незнакомых философских и социологических систем, осуждаемых церковью. Он искал указаний, которые помогли бы ему самостоятельно реконструировать эти вредоносные теории и тогда уж оценить их в свете марксизма, согласно своим взглядам. С воли ему передали несколько книг, которые показали ему более прямой путь. Он прочел труды Дарвина, которые лишь подкрепили его в подсознательном атеизме. Через двадцать пять лет он вспоминал, как изложение Дарвином естественных причин, под влиянием которых у павлина появились его характерные перья, навсегда изгнало из его разума идею Высшего существа, и как его потрясло, когда он узнал, что сам Дарвин отнюдь не был атеистом¹⁷.

Затем еще ближе к цели подвели его философские эссе Артуро Лабриолы, итальянского марксиста: мысли и стиль Лаб-риолы, недогматический, ясный, изящный, произвели на него неизгладимое впечатление. Пока что он только отчасти понимал, о чем рассуждает Лабриола в своей книге, но она дала молодому революционеру ключ к пониманию марксистской теории.

Стоя на таких шатких позициях и опираясь на неплотную ткань фактов, почерпнутых из православных источников, он попробовал написать историю масонства с материалистической точки зрения и в этом историческом анализе представить свою самодельную версию марксизма. Это была его первая крупная работа, к которой он на всю жизнь сохранил теплое отношение: Бронштейн остался безутешен, когда она потерялась во время его многочисленных переездов. У нас нет реальных оснований разделять нежность автора к первым плодам его литературной деятельности; но можно предположить, что в работе он впервые испробовал силы в изложении истории с позиций марксизма. Свои статьи он прятал в тюремном отхожем месте, чтобы их прочитали его товарищи, и среди них было одно эссе о роли личности в истории, что было предметом незатухающих споров между марксистами и народниками. «Я не открыл ничего нового. Все те методологические выводы, которые я предлагал, давно уже были сделаны и применялись на деле. Но я приходил к ним