Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер
Подобные размышления помогали ему сохранить бодрость духа до тех пор, пока не начал близиться к концу второй год его пребывания в тюрьме. В умственном отношении он превращался из юноши в мужчину; превращению способствовало то, что пленнику в камере не оставалось ничего иного, как думать и рассуждать.
В конце 1899 года заключенным вынесли приговоры в административном порядке, то есть без суда. Бронштейна и троих его товарищей сослали в Сибирь на 4 года; другие получили меньшие сроки; некоторых отпустили. Вскоре ссыльные отправились по этапу. Сначала их отвезли в Москву, и там они полгода ждали в пересыльной тюрьме. Осужденных не только не судили по справедливости и не дали им возможность высказаться, но и не вычли из их сроков два с половиной года заключения, пока продолжалось следствие.
В московской тюрьме Бронштейн познакомился с взрослыми и опытными революционерами со всех концов России, которые дожидались там отправки к месту ссылки. Новые лица, новые веяния, новые идеи. Здесь он впервые услышал об Ульянове и прочитал его «Развитие капитализма в России», серьезную книгу, опубликованную незадолго до того. Здесь он впервые узнал о том, как далеко ушло подпольное движение на севере страны. Даже борьба идей, которая велась в Западной Европе, находила немедленный отклик в стенах тюрьмы. Среди многих книг, переходивших из камеры в камеру, была знаменитая книга Эдуарда Бернштейна «Предпосылки социализма», первая попытка выдающегося немецкого социал-демократа отделить рабочее движение от революционных концепций марксизма и придать ему эволюционный, реформаторский характер. Работа Бернштейна спровоцировала, как казалось в то время, эпическое столкновение двух крыльев европейского социализма: «ортодоксальных марксистов» и «ревизионистов». Обитателей пересыльной тюрьмы она не взволновала: никто из них не пожелал бы оставить революционную стезю ради мирного похода в социалистическое будущее.
В новой обстановке Бронштейн не потерял ни капли своей самоуверенности. Он продолжал читать и спорить и разразился непрерывным потоком статей и брошюр. Он задумал устроить типографию прямо в тюрьме, под самым носом у полиции. Соседи по тюрьме сочли его затею чересчур рискованной, и ему пришлось удовольствоваться раздачей своих сочинений в рукописном варианте. По временам товарищам Бронштейна его воображение казалось слишком уж смелым и потребность насолить властям слишком безрассудной. В Херсоне наперекор всему он убедил сокамерников объявить голодовку протеста, когда полиция предложила отпустить несовершеннолетних преступников на том условии, что родители устроят им хорошую порку и не дадут больше совать нос в политику, — это было бы «оскорблением чести юного революционера». В Москве он снова отважно встал на защиту достоинства заключенных. Некий арестант не снял шапку перед начальником тюрьмы, и в наказание его отправили в карцер. Бронштейн тут же устроил демонстрацию солидарности. «На коротком совещании было решено выйти во дворик всем в шапках, потребовать от надзирателя для вызова начальника дать тревожный сигнал. Шапок мы, конечно, при его приходе не снимаем. Дальнейшее будет диктоваться обстоятельствами.
Надзиратель растерялся, дать тревожный сигнал, однако, отказался. Мы все столпились около него. Бронштейн, стоя впереди всех, вынул часы и, держа их перед собой, торжественно заявил надзирателю: «Даю две минуты на размышление». Когда срок ультиматуму истек, Бронштейн, отодвинув несопротивлявшегося надзирателя в сторону, величественным жестом надавил кнопку. Затем мы все, надвинув шапки на головы, вышли во дворик... [Туда] окруженный огромной свитой вооруженных надзирателей, влетел начальник.
«Почему шапки не снимаешь?» — заорал он, кинувшись к Бронштейну, стоявшему впереди всех и, по-видимому, имевшему наиболее вызывающий вид. «А ты почему шапки не снимаешь?» — с достоинством ответил Бронштейн»19.
Несколько великанов-тюремщиков увели несговорчивого бунтаря в карцер.
Резкий и непокорный по отношению к властям или, как сказал бы он сам, классовому врагу, он был добр и даже сентиментален со своими товарищами и их родными. Заключенным разрешали свидания с родственниками дважды в неделю. На свиданиях Бронштейн «обнаруживал трогательную нежность не только к своей невесте, а потом жене... но и ко всем остальным дамам, приходившим на свидания к своим мужьям, братьям и т. п., и очаровывал всех их своим рыцарством»20. Обычно женщины уносили домой мужское белье; но Бронштейн отказывался от таких услуг и сам стирал и чинил белье и смеялся над тем, что революционеры не освободились от тенет буржуазных привычек и предрассудков и позволяют женщинам их обслуживать. Вернувшись из комнаты свиданий в камеру, «весь избыток нежности он продолжал расточать нам, ласкал, целовал, обнимал». Его теплота настолько врезалась в память, что несколько лет спустя его друзей, превратившихся тем временем в его врагов, ставила в тупик та беспощадность, которую он проявлял в делах революции и гражданской войны.
Во время пребывания в московской тюрьме, весной или летом 1900 года, он женился на Александре Соколовской. Раввин провел церемонию бракосочетания прямо в камере; а обручальное кольцо жених одолжил у одного из своих тюремщиков. История этого брака несколько туманна. Довольно часто политические ссыльные заключали фиктивные браки, чтобы избежать полного одиночества в ссылке, потому что женатые пары имели право поселиться в одном и том же месте. Фиктивные семьи часто превращались в настоящие. Неясно, как Бронштейн и Соколовская поначалу смотрели на свой брак. В «Моей жизни» он посвятил этому только одну странно отчужденную фразу, равнодушие которой дает основания предполагать, что их союз был обманом. «Совместная работа тесно связала нас, — пишет он. — Чтоб не быть поселенными врозь, мы обвенчались в московской пересыльной тюрьме». Очевидцы отрицают прозаический характер их связи. Они рассказывают, что двойственные чувства между бывшими противниками переросли в любовь, вспоминают, как нежно вел себя Бронштейн в тюрьме и по дороге из Москвы в Сибирь и как во время поездки под солдатским конвоем, которая продолжалась почти две недели, эта нежность так захватила его, что он совсем забросил друзей и политические дискуссии. Эти рассказы очевидцев кажутся вполне правдивыми. Кстати, не так просто было заключить их брак. Впервые Бронштейну пришла мысль о нем еще в херсонской тюрьме, но, как несовершеннолетнему, ему требовалось родительское разрешение. Отец возражал против брака: он не желал, чтобы сын женился на девице, которая мало того что намного старше, еще и привела сына на дурную дорожку — старый Бронштейн в этом не сомневался. «Лева рвал и метал,