Невозможность сада. Древние греки и изобретение динамической формы - Михаил Бениаминович Ямпольский
Разделению на составляющие подвергались сами имена греческих героев и богов, и из структуры имени извлекались представления об их роли и функции. Так, разбирая отношение писателей к прекрасной Елене, Барбара Кассен замечает, что имя это возводилось к глаголу haireô – «я беру», «я отодвигаю», «я захватываю». При этом неопределенность последнего слога имени Helen приводила к тому, что вопрос о ее характере оставался нерешенным: она то ли прекрасная похитительница, то ли пассивный объект похищения, захвата. В итоге возникал образ захватывающей и захваченной красоты154. Но, как свидетельствует сказанное выше, погружение вглубь имен, их разделение постоянно вели к неразрешимой двусмысленности, которая и являлась главным свойством протослова или протоимени, ископаемых из актуальных слов и имен.
То, как интерпретировалось имя, хорошо видно в «Агамемноне» Эсхила, где речь, в частности, идет об имени посвященной Елены:
Кто ей имя это дал,
Предвещающее плен?
Роковое нагадал – вещий, кто?
Демон был он, чей язык
Чаровательный сложил
Имя «Елена»! Ей удел —
Храбрых пленять и – пленницей
Мощных соперников
Полонить корабли,
Грады и царства…155
Эсхил играет на неопределенности смысла имени – пленять или быть плененным. Рамну связывает эту пару с другой мифологической героиней, которую похищают и которая тоже похищает, – Персефоной, прямо связанной со смертью. По мнению исследовательницы, Елена и Персефона по сути – один персонаж156. Кассен обращает внимание и на связь имени Helen c эллинами (Hellenes), и на другие ассоциации с этим именем, которые, как замечает Кассен, «делают ее языком, народом, континентом, цивилизацией»157. Даже по этому краткому пересказу видно, как далек этот подход к именам от того, который предлагали генеалогии Гесиода. Смысл имени теперь ищется через погружение в имя, его разборку на элементы и перестановку, сближение и разделение этих составляющих.
Платон в «Кратиле» показывает, что разборка имен и иных слов может идти еще гораздо дальше и спускаться на уровень отдельных букв и звуков, то есть доходить до такого уровня, на котором смысл еще не фиксируется158. Вот образчик платоновских рассуждений, в чем-то за тысячелетия предвосхищающих Хлебникова:
Так вот этот звук ρ, как я говорю, показался присвоителю имен прекрасным средством выражения движения, порыва, и он много раз использовал его с этой целью. Прежде всего сами имена «река» – от слова ῥεῖν (течь) – и «стремнина» (ῥοή) подражают порыву благодаря этому звуку ρ; затем слова «трепет» (τρόµοc), «пробегать», а еще такие глаголы, как «дробить» (κρούειν), «крушить» (τραύειν), «рвать» (ἐρείκειν), «рыть» (θρύπτειν), «дробить» (κερµατίζειν), «вертеть» (ῥύµβειν), – все они очень выразительны благодаря [звуку] ρ. Я думаю, законодатель видел, что во время произнесения этого звука язык совсем не остается в покое и сильнейшим образом сотрясается. Поэтому, мне кажется, он и воспользовался им для выражения соответствующего действия. А звуком ι он воспользовался для выражения всего тонкого, что могло бы проходить через вещи. Поэтому «идти» (ἰέναι) и «ринуться» (ἳεσθαι) он изобразил с помощью йоты. Так же с помощью звуков φ, ψ, σ и ζ (это как бы «дышащие» звуки) он, давая вещам названия, подражал сходным их свойствам. Например, так он обозначил «студеное» (ψυχρόν), «шипучее» (ζέον), «тряску» (σείσθαι) и вообще всякое сотрясение. И когда, давая имена, он подражал чему-либо вспенившемуся, то всюду, как правило, вносил эти звуки. В свою очередь сжатие языка при произнесении δ и упор при произнесении τ полезно, кажется, применить для выражения скованности уздою и стояния. А так как при произнесении λ язык очень сильно скользит, опускаясь вниз, то, пользуясь уподоблением, он так дал имена «гладкому» (λεῖα), «скользящему» (ὀλισθηρός), «лоснящемуся» (λιπαρόν), «смолистому» (κολλῶδες) и прочим подобным вещам159.
«Присвоитель имен» – некий аналог бога-творца или демиурга – собирает слова из элементов точно так же, как демиург собирал из них физический мир. Существенно то, что это собирание имен не отделено от творения вещей. Язык как бы подражает или даже соучаствует в этом процессе. До Платона алфавитную аналогию творению мира утверждал Гераклит. Аристотель, комментируя удивление, вызываемое тем фактом, что мир, состоящий из противоположностей, «давно не разрушился и не погиб», отослал к любой форме творения (и творчества), использующей тот же принцип:
Похоже, что и искусство (технэ), подражая природе (фюсис), делает то же самое. Живопись, смешивая белые и черные, желтые и красные краски, создает изображения, соответствующие оригиналам. Музыка, смешав одновременно высокие и низкие, длительные и краткие звуки в различных голосах, создает единую гармонию. Грамматика, смешав гласные и согласные буквы, составила из них все (словесное) искусство. О том же говорил и Гераклит по прозвищу Темный:
Слоги: звонкие и незвонкие (буквы),
согласное разногласное,
созвучное несозвучное,
из всех – одно, из одного – все.
Так и все мироздание, то есть небо и землю, и весь космос в целом упорядочила единая гармония через смешение противоположнейших начал: смешав влажное с сухим, горячее с холодным, легкое с тяжелым и т. д. (106 (10))160.
Андрей Лебедев указывал на то, что объектом Гераклита были
«слова и дела» космического логоса, которые он правильно («по природе») «разделяет» на имена, слоги и буквы. При правильном прочтении все единичные вещи (противоположности) интегрируются в единый логос – универсум161.
Логос универсума – это способ построения мира по законам языка, так что комбинации гласных и согласных соответствуют неким комбинациям в космосе:
…по Гераклиту, нет ни одного явления, которое было бы изолированным и не имеющим пары, все пары противоположностей, на которые можно анализировать мир, являются «слогами» одного-единственного «логоса», который и есть универсум или Вселенная162.
Лебедев называет такой взгляд на мир и логос алфавитной аналогией, но, мне кажется, «аналогия» не охватывает всего смысла происходящего. Речь идет не просто о метафоре, аналогии, но о почти буквальном неразличении стихий, элементов мира – и неделимых составляющих логоса.
Чтобы лучше понять функцию языка в построении мира, стоит взглянуть на историю того, как использовались представления о неделимых лингвистических элементах – буквах и звуках. В греческом существуют два слова для обозначения буквы и звука в речи. Одно слово – gramma (γράμμα), другое – stoicheion (στοιχεῖον). Секст Эмпирик пишет о трех значениях «буквы»: «Как известно, о букве говорится в трех смыслах: в смысле ее образа и типа начертания, в смысле ее значения и, наконец, в смысле ее названия»163. Эти три функции приписываются стойхейону, о грамме Секст предпочитает не упоминать. И действительно, именно стойхейон в какой-то момент начинает пониматься как мельчайший и неделимый вариант всего феноменального мира, в том числе и языка. Гилберт Райл утверждал, что он стал использоваться в таком значении исключительно как фонетический элемент, в том числе у Платона и Аристотеля164.
Согласно общепринятому мнению, первое употребление «буквы» в расширительном смысле встречается в «Теэтете» Платона. При этом тут буквы или звуки, в отличие от «Кратила», не имеют сколько-нибудь внятного значения: «Мне сдается, я тоже слышал от каких-то людей, что именно те первоначала (στοιχεῖα), из которых состоим мы и все прочее, не поддаются объяснению»
Ознакомительная версия. Доступно 23 из 114 стр.