Кодекс Охотника # 48 - Юрий Винокуров
В середине колонны шли самые медленные твари. Старые, тяжёлые, с панцирями в наростах, и металла на этих наростах было больше, чем на всех остальных вместе взятых. Пластины на них лежали слоями, причём верхние были ещё тонкими и по краю почти прозрачными, как у молодого ногтя. Один такой остановился возле строителя, и тот осторожно, клешнёй, снял с его спины пластину. Отломил, как отламывают созревший кусок, а на её месте под тонкой плёнкой уже проступала следующая.
Я так и сел на торос.
Металл они не ковали. Они его растили, прямо на этих крабах, вместе с самими крабами.
Ещё один строитель, у которого пластина треснула, пока он вбивал её в лёд, спокойно опустил её в лужу у края трещины. Вода там стояла тёмная, парила на морозе и почему-то не замерзала. Подержал он её немного, вынул и приложил к остальным, а трещины на пластине уже не было. Морская вода, значит. То-то здесь портом пахнет.
Про морской металл в Многомерной рассказывают много, и почти всё враньё. Но кое-что я знал наверняка, потому что видел своими глазами. Изделия из него время от времени всплывают на рынках, у старых коллекционеров, в сокровищницах таких Родов, которые и сами уже не помнят, откуда у них что взялось. Купить можно, если повезёт и хватит денег. А вот самого Морского народа никто никогда не видел. Я когда-то специально интересовался, спрашивал у торговцев, у старых богов и даже у парочки Сущностей, которые любят делать вид, что знают всё на свете. Пожимали плечами все до единого.
И была у этого металла ещё одна странность, из-за которой за ним никто никогда всерьёз не охотился. Рано или поздно он… утекал. Не исчезал, не пропадал, а именно утекал, как вода сквозь пальцы. Лежит у тебя клинок в сокровищнице, лежит долго, хозяин к нему привык и уже внукам завещал, а потом в один прекрасный день открывают футляр, а там пусто. Замки целы, охрана клянётся, что мимо даже мышь не пробегала. А меч просто вернулся домой. Куда именно домой, никто не знал, и я тогда считал это красивой сказкой для покупателей, чтобы не слишком задирали цену.
А ценился он чрезвычайно дорого! Почему? Да потому что внутри сосуда из этого металла или же помещения из этого металла не идёт время. Что в нём хранится, не стареет: еда, кровь, даже душа. Для бессмертных он мог бы быть дороже золота. Но! Рано или поздно он всё равно «утекал».
Кстати, интересно, лежит ли ещё где-нибудь броня с тех крабов, которых тогда сварила Карамелька. Что-то мне подсказывает, что ответ меня не удивит.
Только интересовало меня сейчас, если честно, совсем другое. Я ведь здесь уже закрыл дыру, заштопал «рану» Земли! А какая-то скотина, пусть даже очень хозяйственная, взяла и распорола его обратно.
И силы во мне сегодня было много. Башня с утра опять нагнала лишнего, и я не стал сливать его в шарик, потому что собирался потратить на большую дыру. Ну вот и пригодится. Раз распороли один раз, распорют и второй, значит, закрывать надо так, чтобы больше никому не захотелось.
Бить по матушке я не собирался, это я уже проходил. А вот вниз, в саму трещину, туда, откуда они лезут, на ту сторону… Там ведь уже не Земля. Там что-то чужое, и пусть это чужое само разбирается, когда к нему в гости прилетит всё, что у меня накопилось.
Я слез с тороса и пошёл к трещине. Строители даже не отвлеклись, у них хоть небо падай, пластины всё равно будут подогнаны. Зато боевые развернулись все разом, и клешни у них поднялись так слаженно, будто кто-то ими управлял. А потом из трещины вышли хозяева.
Сначала я принял их за людей. Издалека, в пару, против низкого солнца, и фигура человеческая, и две руки, и две ноги, и голова там, где ей положено. Потом они подошли ближе, и я понял, почему ошибся только издалека.
Похожи они были на нас так, как бывает похож черновик на чистовик. Всё вроде на месте, но вытянуто, словно пробовали руку и ещё не решили, какими нас делать. Длинные руки, длинные пальцы и шея длиннее, чем надо. Кожа отливала перламутром, и на морозе от неё шёл пар. Глаза тёмные целиком, без белков. А на шее, от ушей и вниз, тянулись узоры, которые я сперва принял за татуировки, пока они не шевельнулись. Жабры.
Одежды на них почти не было, если не считать тех же серых пластин на плечах и на груди. Холода они, похоже, не замечали совсем. Вода стекала с них и замерзала, не успев долететь до льда, а потом звенела под ногами мелкими бусинами.
Впереди шёл один, и я сразу понял, что он у них старший, хотя волос у этого народа, кажется, не бывает. Перламутр у него был тусклее, а узоры на шее темнее и глубже. Остальные держались на шаг позади, и ни один не пытался его обогнать.
Старший остановился, не доходя до меня, посмотрел своими чёрными глазами, долго, внимательно, и произнёс:
— Уходи.
Сказал он это по-русски. С очень странным выговором, будто каждое слово сначала подержал во рту и только потом решился выпустить, но вполне понятно.
— Это ещё почему? — поинтересовался я. — И откуда ты русский знаешь?
— Она слышит вас, — ответил старший. — Мы слышим её.
Он чуть наклонил голову, и узоры у него на шее разошлись и снова сомкнулись.
— Ты не её, — добавил он. — От тебя пахнет чужим. Уходи, пока мы просим.
Вот это было обидно. Матушка мне то же самое уже говорила, только мягко, по-домашнему, с горохом в руках. А тут мне заявляет какая-то рыба с ногами, посреди моей собственной работы, на моей же планете, после того как сама распорола мой шов!