Накладная на Тень - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
Фина подошла и положила передо мной на прилавок пустой пластиковый стаканчик, который Пан Карел, оказывается, всё-таки оставил у двери, когда разворачивался. Аккуратно, донышком вниз. Посмотрела на меня. Потом взяла мою дрожащую руку, левую, ту, что с перстнем, и подержала в своей ледяной ладони. Не сжала, просто подержала, секунд десять. Камень на перстне медленно погас.
— Спасибо, — сказал я.
Она кивнула и пошла домывать пол.
Посидеть просто так я мог ещё минуты три. Потом понял, что если просижу пятую точку, то начну думать, а думать сейчас было вредно. Когда мне плохо, я делаю одно и то же: работаю. Таскаю ящики, раскладываю шоколадки по линейке, пересчитываю кассу. Ящиков сейчас не было, касса сходилась, шоколадки лежали ровно, Фина за ними следила.
Зато был ларец.
— Лер, — сказал я. — Пошли.
— Куда?
— В тупик. У нас там печка простаивает.
Она посмотрела на ларец, на меня, на ларец снова.
— Ты хочешь разобрать Элеонору… её воспоминания.
— Я хочу понять, за что меня только что пообещали развеять над Влтавой, — сказал я. — И сколько это стоит. Если за это объявляют войну, оно должно быть очень полезным. Глупо сидеть на складе с товаром, который не знаешь, как продать.
— Это не товар, Денис. Там воспоминания человека… или даже многих людей.
— Не совсем человека, — сказал я. И поправился, тише: — Это то, что от неё осталось. Она за это хотела купить Фину. Я считаю, что человек, для которого нормально покупать других людей как вещи… ну… ему в Векторе самое место.
Лера помолчала. Потом слезла с подоконника.
— Только одну пробу. Маленькую. И если что-то пойдёт не так, мы останавливаемся.
— Договорились.
Ларец открывать было страшно, но значок с Ильичом под жилетом молчал, и никакой зал больше не пел. Я откинул крышку. Внутри на чёрном бархате лежал хрусталь, колотый, острый, прозрачный, с радужными гранями. Не такой уж и красивый, если честно. Как стакан, который уронили на кафель. Только если наклониться, внутри каждого осколка начинало что-то медленно двигаться, как муть в снежном шаре.
Я взял пинцетом из мультитула самый маленький кусочек, с ноготь, и положил в пустой спичечный коробок «Гиганта».
В Секторе 0-бис ничего не изменилось. «Вектор» урчал. Манометр без подписи лежал в красном. Котя опять остался на пороге, наблюдая за нами оранжевыми глазами. Толика я не взял, он и так был в шоке от собственной популярности.
Фина первая подошла к тиглю, повернула кран-бабочку, проверила колбу на свет, удовлетворённо кивнула. Я положил осколок в воронку, Фина закрыла кран. Я встал так, чтобы видеть и её, и люк, и крутанул барабан на «Режим 1». Дёрнул эбонитовый рычажок.
На этот раз «Вектор» не ревел, а скорее запел. Тихо, тонко, на одной ноте, будто кто-то провёл мокрым пальцем по краю бокала. Центрифуга внутри раскрутилась, и нота пошла вверх, вверх, пока не стала почти неслышной, только в зубах ныло. Стрелка «ПЛОТНОСТИ СМЫСЛА» дёрнулась и упёрлась в правый край шкалы. Лампы над барабаном показали цифры, которых я не понял, «8», «8», «8», и замерли.
Потом всё оборвалось. Щёлкнуло реле. Краники снизу ожили.
Из первого в лоток потекло что-то серебристое, густое, тяжёлое, как ртуть из разбитого градусника, только жидкость не собиралась в шарики, а растекалась ровной зеркальной плёнкой. Я наклонился и увидел в ней своё лицо. Потом не своё. Потом Лерино, хотя Лера стояла сбоку и в лоток не смотрела. Потом снова своё, но почему-то с усами.
— Амальгама, — сказала Лера. — Зеркальная. Это её морок. Помнишь, как она в стекле отражалась? Ты на неё смотрел и видел не то, что есть, а то, что она хотела.
— Иллюзия, — сказал я. — Казаться кем-то другим и отводить глаза. Неплохо.
Из второго краника выпало что-то, похожее на сизый порошок, мелкий, как пудра. Он лёг в лоток и зазвенел. Тихо, но отчётливо, будто в лотке лежали сотни крошечных колокольчиков. Когда я дохнул на него, звон стал громче, и мне на секунду почудилось, что я слышу ту самую последнюю ноту, которую она взяла у люка, перед тем как лопнула лампочка.
— Голос, — прошептала Лера, глянув в свой блокнот. — Это её голос. Резонанс. Он может стекло разбивать. Может, и не только стекло.
Из третьего краника не текло и не сыпалось. В лотке сами собой проросли крупицы, прозрачные, холодные, как кусочки льда, только от них не таяло. Я протянул руку, чтобы взять одну пинцетом, и вдруг поймал себя на том, что мне стыдно. Мне ужасно стыдно за свою застиранную жилетку, за свою стрижку, за кроссовки, за то, что я в жизни не был в опере, за то, что я говорю «звОнит». Стыд был такой липкий, что я отдёрнул руку.
— Что? — спросила Лера.
— Попробуй сама.
Она протянула руку и тут же отдёрнула. Скривилась.
— Снобизм, — сказала она, даже в блокнот не стала смотреть. — Концентрированный. Взгляд сверху. Ты рядом с этим чувствуешь себя… я не знаю…
— Деревенщиной, — сказал я. — Которая пришла в театр в трениках и майке-алкоголичке.
— Ну, ты в трениках не ходишь. Не говоря уж про майку…
— Это тебе сейчас кажется. А вот рядом с ним мне кажется, что хожу.
Фина посмотрела на крупицы и равнодушно пожала плечами. Её не проняло. Похоже, чтобы чувствовать себя плебеем, надо помнить, что ты вообще кто-то.
Я сел на край стола, рядом с засушенным тараканом.
— Так, — сказал я. — Давай по логике. В какую вещь это можно вшить и будет ли от этого толк? Вещь пустая, копеечная, по твоим заветам. Но чтобы с ней было связано… Голос, лицо, взгляд. Её же сила в этом.
— Денис, мы договаривались на одну пробу.
— Мы и сделали одну пробу. Режим один. Я про режим три пока только думаю вслух.
— Ты никогда не думаешь вслух просто так, — сказала Лера. — Ты думаешь вслух, когда уже решил.
Она была права.
Первым я принёс зеркальце. Круглое, складное, в розовом пластиковом корпусе, с полки у кассы, где лежат расчёски, резинки для волос и бальзамы для губ. Шестьдесят рублей, Китай. Зеркальца брала одна девочка из соседней девятиэтажки, раз в неделю, потому что старое она каждый раз теряла.
— Маскировка, — объяснил