Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

разделял, имела свои преимущества и недостатки. Отказавшись от пораженчества, Троцкий, будучи интернационалистом, пока что избежал обвинений в содействии врагу. Позиция Ленина, несмотря на все ее очевидное неудобство в тактическом смысле, лучше подходила для того, чтобы привить революции иммунитет против воинствующего патриотизма и воздвигнуть непреодолимый барьер между Лениным и его противниками. В 1917 году оба эти мнения без противоречий и трений слились в линии большевистской партии.

Другое разногласие касалось «Соединенных Штатов Европы». Хотя это понятие стало считаться отличительным знаком троцкизма, Ленин еще в сентябре 1914 года включил его в свои тезисы. «Соединенные Штаты Европы» воплощали несокрушимую надежду и Ленина и Троцкого на то, что к концу войны вся Европа будет охвачена пролетарской революцией. Однако Ленин возражал против того, как Троцкий излагал идею объединенной Европы, поскольку Троцкий в какой-то момент, казалось, утверждал, что революция может разразиться в России только одновременно с общеевропейским восстанием. Эта точка зрения, указывал Ленин, может стать оправданием для бездействия и заставить социалистов любой страны пассивно дожидаться, пока за дело примутся другие. Кроме того, в ней содержится пацифистская иллюзия, будто бы Соединенные Штаты Европы можно воздвигнуть и на капиталистическом фундаменте, а не только на социалистическом. Революция, писал Ленин, может развиться и победить в России прежде, чем в остальной Европе, так как «неравномерность экономического и политического развития есть безусловный закон капитализма». Троцкий дал некоторые основания для этих критических замечаний, когда, увлеченный грандиозной перспективой объединенного социалистического континента, утверждал, что война, разрушающая национальное государство, также разрушает национальную основу для революции. Но если проследить весь ход рассуждений Троцкого, то ленинское истолкование его слов представляется неверным, так как Троцкий с самого начала утверждал, что русская революция победит первой, а затем подвигнет на революционное восстание всю остальную Европу.

На ленинскую критику Троцкий ответил так: «Что ни одна страна не должна «дожидаться» других в своей борьбе, это элементарная мысль, которую полезно и необходимо повторять...

Не дожидаясь других, мы начинаем и продолжаем борьбу на национальной почве в полной уверенности, что наша инициатива даст толчок борьбе в других странах». Дальше он развивал тему, в которой содержались семена будущих противоречий, не с Лениным, а с его преемником. «Что капиталистическое развитие разных стран неравномерно, — писал Троцкий, — это совершенно бесспорное соображение», и потому революция скорее всего сначала победит в одной стране; «но самая эта неравномерность весьма неравномерна». Некоторые европейские страны достигли куда более высокого уровня в экономическом и культурном смыслах, но «по сравнению с Африкой и Азией все эти страны представляют собою капиталистическую «Европу», созревшую для социальной революции». Поэтому нет необходимости обдумывать перспективы революции, надолго или навсегда изолированной в одной отдельно взятой стране. Не надо впадать в «национально-революционный мессианизм, который считает именно свое национальное государство — по состоянию ли его индустрии или по его демократической форме и революционным завоеваниям — призванным ввести человечество в социализм или в «демократию». Если б победоносная революция действительно мыслима была в пределах одной более подготовленной нации, этот мессианизм, связанный с программой национальной обороны, имел бы свое относительное историческое оправдание». «Бороться за сохранение национальной базы революции такими методами, которые подрывают интернациональные связи пролетариата, значит фактически подкапываться под революцию, которая не может не начаться на национальной базе, но которая не может на ней завершиться при нынешней экономической и военно-политической взаимозависимости европейских государств»¹⁸⁴.

С этой позицией Ленин не спорил. Что удивительно в словах Троцкого, так это его предвидение, причем выраженное негативно, «национально-революционного мессианизма», который считает свое национальное государство призванным ввести человечество в социализм. Сталин в будущем станет его выразителем¹⁸⁵.

Подходил к концу второй год пребывания Троцкого в Париже, когда 15 сентября 1916 года французская полиция закрыла «Наше слово». На следующий день Троцкому было предписано выехать из страны. Депутаты-социалисты обратились с протестом к премьер-министру Аристиду Бриану и получили отсрочку для Троцкого. Законных оснований для депортации не было. В «Нашем слове» ни одна строчка не могла появиться без разрешения цензуры, и, хотя Троцкий часто пререкался с цензорами и потешался над ними, он все-таки скрупулезно выполнял все их указания. Да и французское правительство без излишней строгости относилось к связям Троцкого с пока еще слабыми антивоенными группировками. Но русское посольство строило козни против революционной эмиграции, и французам волей-неволей пришлось уступить желанию союзника. Посольству помог случай. Среди русских солдат, высадившихся в Марселе, вспыхнул мятеж, отчасти спровоцированный тайным агентом русской полиции. Утверждалось, что мятежники действовали по указке «Нашего слова». Троцкий боялся, что французы экстрадируют его в Россию. Шесть недель он тщетно пытался добиться разрешения на въезд в Швейцарию, Италию или Скандинавию транзитом через Англию, но 30 октября его задержали два полицейских агента и доставили на испанскую границу.

Перед высылкой он адресовал «открытое письмо» пионеру французского марксизма Жюлю Геду, ставшему военным министром:

«Может ли честный социалист не бороться против вас? В эпоху, когда буржуазное общество — чьим смертельным врагом вы, Жюль Гед, когда-то были — полностью разоблачило свою истинную природу, вы превратили социалистическую партию в послушный хор, подпевающий корифеям капиталистического бандитизма... Социализм Бабефа, Сен-Симона, Фурье, Бланки, Коммуны, Жореса и Жюля Геда — да, и Жюля Геда тоже — в конце концов нашел своего Альбера Тома, чтобы обдумывать вместе с царем вернейший способ захватить Константинополь... Сойдите со своего военного автомобиля, Жюль Гед, выйдите из клетки, в которую заперло вас капиталистическое государство, оглядитесь вокруг. Быть может, судьба в первый и последний раз сжалится над вашей несчастной старостью и вы услышите приглушенную поступь грядущих событий. Мы ждем их, мы вызываем их, мы их готовим».

Он въехал в Испанию, надеясь перебраться оттуда в Италию и Швейцарию — итальянские друзья все еще добивались для него разрешения на въезд. Но, выдворяя Троцкого из Франции, французские власти предупредили испанскую полицию о том, что к ним в страну проник «опасный анархист». Один день Троцкий провел в гостинице Сан-Себастьяна и с печальной иронией созерцал там картину «La Muerte del pecador» («Смерть грешника»), висевшую над кроватью. Оттуда он отправился в Мадрид и, в ожидании вестей из Италии, десять дней слонялся без дела, смешиваясь с веселой и шумной толпой, наблюдая за красочными торжествами и делая заметки. Он не говорил по-испански и никого не знал в Мадриде, кроме одного французского социалиста, управляющего в испанском отделении французской страховой компании. 7 ноября — через год в этот самый день он возглавит большевистское восстание — Троцкий провел в музее Прадо и бегло записал