Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

Через два дня во время спортивного мероприятия его заметили и арестовали полицейские агенты. Боясь, что испанская полиция может посадить его на корабль и отправить в Россию, он стал рассылать налево и направо письма и телеграммы с протестами. В письме к испанскому министру внутренних дел он с обычной цветистостью и сарказмом объяснял, что не знает испанского языка, не знаком ни с единым гражданином Испании, не напечатал ни строчки по-испански и ходил только по музеям да церквам. Единственная причина его ареста, как ее представил Троцкому шеф мадридской полиции, заключалась в том, что «у него чересчур передовые для Испании взгляды». Социалистическая и республиканская пресса шумно потребовала его освобождения. Через три дня Троцкого под конвоем отправили в Кадис. Там ему разрешили остаться под умеренным полицейским надзором и дожидаться прибытия первого же корабля, на котором ему придется покинуть Испанию¹⁸⁶.

В Кадисе Троцкий провел шесть недель, бомбардируя испанское правительство протестами и убивая время в компании полицейского агента в ветхой библиотеке, где в такой тишине, что «можно было слышать, как книжный червь проедает свои фолианты», погрузился в старые французские и английские книги. Он делал заметки и выписывал выдержки об испанских революциях и контрреволюциях, о том, как они сказывались на корриде, об испанском либерализме и об интригах великих держав на Пиренейском полуострове¹⁸⁷. Наконец в порт Кадиса зашел корабль, направлявшийся на Кубу. Троцкий запротестовал и отказался сесть на корабль и после некоторого тревожного ожидания получил разрешение дожидаться прибытия корабля, идущего в США. Итальянские друзья написали ему, что надеются вскоре добыть для него визы в Италию и Швейцарию. «Когда я уже в Кадисе, — наметил он, — вся Европа повернулась против меня». 20 декабря под присмотром полиции ему позволили уехать в Барселону, куда из Парижа прибыли его жена и двое сыновей. Из Барселоны он вместе с семьей сел на ветхий испанский корабль, битком набитый богатыми дезертирами и нищими «персонами нон грата» из всех европейских стран. По крайней мере, нейтральный флаг корабля хоть как-то защищал от немецких подводных лодок. Накануне Нового года корабль миновал Гибралтар.

«В последний раз, — написал Троцкий Альфреду Росмеру, — я бросаю взгляд на старую каналью Европу».

Холодным и дождливым воскресным утром 13 января 1917 года Троцкий высадился в нью-йоркской гавани. Колония российских социалистов с энтузиазмом приветствовала автора Циммервальдского манифеста. Речам и овациям не было конца.

У Троцкого был «изможденный вид, он постарел, в лице читалась усталость», — рассказывает русский американец и коммунист М. Ольгин, который приезжал к нему в Вену за пять лет до того. «Разговор вертелся вокруг провала международного социализма», что было также темой лекций, с которыми вскоре после прибытия Троцкий начал выступать перед русскими, финскими, латвийскими, немецкими и еврейскими социалистами в Нью-Йорке, Филадельфии и других городах.

Семья обосновалась в Бронксе, сняв жилье (за восемнадцать долларов в месяц) на 164-й улице. В дешевой квартирке Троцких ждала непривычная роскошь: впервые в жизни у будущего вождя революции был собственный домашний телефон. В воспоминаниях разных американцев содержатся живописные зарисовки из жизни Троцкого в Нью-Йорке: один вспоминает его голодающим портным, другой посудомойщиком в ресторане, а третий киноактером. Троцкий не признает за собой ничего подобного, да и его близкие знакомые, такие как Зив и Ольгин, не рассказывают ни о чем таком в своих мемуарах. Он зарабатывал на жизнь лекциями и журналистикой¹⁸⁸.

В Нью-Йорке русские эмигранты издавали газету «Новый мир», в редколлегию которой входили Бухарин, Коллонтай и Володарский. Троцкий сразу же стал главным столпом газеты. Впервые он так тесно сотрудничал с большевистской группой. Бухарин жил в Вене в то время, когда Троцкий издавал венскую «Правду», но острая борьба фракций не давала им сойтись. А теперь между ними завязалась дружба, которой суждено будет прерваться, хотя и не до конца, лишь через восемь лет, когда Бухарин станет сподвижником Сталина. Коллонтай из меньшевички превратилась в одну из самых фанатичных ленинисток. Володарского, называвшего себя «американским рабочим по происхождению и образу жизни», тоже очень привлекал большевизм — этот русский американец привнесет в большевистскую революцию нечто от американской энергичности и порядка. Какое-то время Троцкий отождествлял себя с этим кружком, хотя еще и не с большевистской партией в целом.

Во время пребывания в Соединенных Штатах, которое продолжалось немногим более двух месяцев, Троцкий едва успел познакомиться с жизнью американцев и, как он сам говорит, «только одним глазом заглянул внутрь кузницы, где будет выковываться судьба человечества». Нью-Йорк завораживал его и очаровывал как статистическое доказательство благосостояния США, которое быстро росло с началом войны. Но умом и сердцем он оставался со Старым Светом. «Величайший по значению экономический факт, — сказал он, выступая на митинге, — состоит в том, что Европа разоряется в самых основах своего хозяйства, тогда как Америка обогащается. И, глядя с завистью на Нью-Йорк, я, еще не переставший чувствовать себя европейцем, с тревогой спрашиваю себя: выдержит ли Европа? Не превратится ли она в кладбище? И не перенесется ли центр экономической и культурной тяжести мира сюда, в Америку?»¹⁸⁹ И тогда, и в течение последующей жизни он мечтал, что США внесут огромный и неповторимый вклад в марксизм и социализм, который превзойдет своим масштабом и наступательной энергией тот, что Америка уже внесла и продолжает вносить в развитие капитализма. Но пока американская социалистическая партия казалась ему узкой, нерешительной, до нелепости местнической, а управляли ею замысловатые социалистические «разновидности мистера Бэббита, дополняющего свои коммерческие дела вялыми воскресными размышлениями о будущности человечества». К примеру, «Бэббитом всех Бэббитов», говорил он, «является Хилквит, идеальный социалистический вождь преуспевающих зубных врачей». Единственным исключением он считал Юджина Дебса, первопроходца и мученика, который хотя и был плохим марксистом, но горел «непотухающим внутренним огоньком социалистического идеализма... При встречах он обнимал и целовал меня»¹⁹⁰.

В середине марта 1917 года пришли первые сбивчивые новости о «беспорядках» в российской столице. Из-за перебоев телеграфной связи агентства продолжали сообщать о «хлебных бунтах». Но уже 13 марта Троцкий писал в «Новом мире»: «Мы являемся свидетелями начала второй русской революции. Будем надеяться, что многие из нас станут ее участниками». Лихорадочное возбуждение охватило русскую колонию, митинги шли без остановки. «И Троцкий на всех, естественно, был гвоздем собрания, — писал д-р Зив, меньшевик