Полдень, XXI век, 2005 № 04 - Журнал «Полдень, XXI век»

отдыхать так еще одну ладонь пути Солнца по небосклону, а затем попытаемся подняться и углубиться в одно из этих пятен. Если обнаружим некоторое подобие пещеры, то останемся в ней на Стене, и завтра к нам придет тройка Смеха, а затем чистильщики и все остальные. Если Туман не опередит их. Тройка Мокрого не придет. Ее больше нет. Когда мы поднялись на барьер, Легкий пригляделся и сказал, что тройки Мокрого на Стене он не видит. Хотя, может быть, им удалось укрыться в какой-то расщелине?

— О чем ты ворчишь, Ворчун? — повторяю я свой вопрос .

— Он не ворчит, — внезапно говорит Легкий, —  Он поет.

— Поет? — удивляюсь я незнакомому слову, но тут же понимаю и соглашаюсь: конечно же, он поет!

— Легкий! Ты тот, кто называет? — спрашиваю я.

Ворчун поднимает глаза на Легкого. Он смотрит на него с благодарностью. И еще что-то есть в этом взгляде. То, чего я не понимаю. Легкий хмурится и недовольно машет в мою сторону рукой. Затем встает и говорит Ворчуну:

— Я посмотрю, что там с тройкой Мокрого.

Он легко, почти бегом удаляется по барьеру, а я недоуменно спрашиваю у Ворчуна:

— Почему Легкий пошел в сторону тройки Мокрого? Ведь каждая тройка может двигаться только вверх или вниз. Мы не должны уходить в сторону.

Ворчун перестает ворчать или петь и смотрит на меня недовольно:

— Каждое утро, когда тройка выходит из пещеры, она идет по галерее, которую сделали те, кто перерабатывает породу на острия. Почти каждое утро каждая тройка должна двигаться в сторону, чтобы начать новый маршрут.

— Но ты же знаешь, Ворчун, что правила запрещают подниматься от старой пещеры вверх более чем на три дневных перехода. Поэтому в поисках новой пещеры нам постоянно приходится уходить в сторону.

— А когда ты поднимаешься вверх и попадаешь на отвесный выступ? Иногда нам приходится на одну или две тройки уходить в сторону! А как же обходить муравейники? Что об этом говорят твои правила?

Ворчун смотрит на меня. Он не улыбается. Но сквозь лохмотья его щек, там, где кончаются сомкнутые зубы, я вижу черноту спрятанной усмешки. Благодаря тому что эта усмешка видна у Ворчуна, я теперь знаю, что такая спрятанная усмешка есть у каждого. И я пытаюсь улыбнуться ему в ответ.

— Каин! — позвал я в темноту.

— Да, — отозвался он.

— Ты не на своем обычном месте?

— Отполз немного, тренирую руки. Рано или поздно вы найдете новую пещеру, я не хотел бы быть обузой. Вам придется поднимать меня и других, кто не сможет подниматься сам.

— Ворчун донесет тебя, — сказал я.

— Ворчун сильный, — согласился Каин, — Но я тоже все еще чего то стою.

— Даже Сутулый не сможет подниматься сам, — не согласился я. Хотя у него есть одна нога. Ты не сможешь подниматься на руках.

— Но я смогу повисеть на них, если с Ворчуном что-то случится, хотя бы до того времени, пока придет помощь, — ответил Каин.

Я помолчал некоторое время, затем спросил:

— Зачем тебе помощь? Ты не думал о том, что, если упадешь в Туман, окажешься в другой пещере? И у тебя уже не будет сломана спина? Если ты не сам разожмешь руки, если это произойдет помимо твоей воли, тогда это должно случиться наверняка. В любом случае у тебя не хватит времени, чтобы превратиться в Черного.

Он тоже помолчал, потом тяжело вздохнул.

— Что ты знаешь о времени, Сет? Что ты знаешь о том, куда уходят те, кто превращаются в Черного? Что ты знаешь о том, что чувствуют те, кто оказываются внутри Стены, до тех пор пока, может быть, их не найдут и не откопают? Или ты думаешь, что они ничего не чувствуют? Но отсутствие памяти об этом ничего не означает. Ведь ты же не помнишь ничего из того, что происходило с тобой до того момента, как Молох пытался дать тебе имя? Сет. Сколько переходов ты уже прошел по Стене? Я не хочу начинать с самого начала. Я хочу все помнить.

— Ты жалеешь то, что ты вырастил внутри себя?

Он не ответил. Вокруг была темнота, но я чувствовал, что он смотрит на меня.

— Каин, почему ты не рассыпаешь ягоды можжевельника в своей части пещеры? Это позволило бы тебе хоть что-то видеть.

— Видеть?

У него был совсем не злой голос. Он был задумчив.

— Ты думаешь, что ягоды позволяют видеть? А мне всегда казалось, что они сгущают тьму. Я уже привык к темноте. Ты говорил с Молохом?

— Да.

— Ты ничего не заметил?

— У него очень холодно.

— Он превращается в Черного, Сет.

— Почему? Он ничего не делает против правил. Я был у него. Он готовит волокна, из которых плетут одежду. У него руки в крови от работы.

— Ты считаешь, что руки в крови — это достоинство? — спросил Каин.

— Я не знаю, — ответил я.

— Он приходил сюда, — сказал Каин. — И он показался мне чернее, чем тьма, которая окружает меня. Он пытался узнать у меня, почему я перестал быть тем, кто называет. А я ему ответил, что я не перестал. Он вспоминал Власа, тебя. Говорил, что ты был у него. Говорил, что он тоже не перестанет быть тем, кто называет. Он выращивает в себе Черного, Сет.

— А кого выращиваешь ты? — спросил я.

— Я не знаю, — сказал Каин.

— А кого выращивал Влас? — спросил я.

— Я не знаю, — сказал Каин.

— Но Влас ушел по Стене?

Каин молчал. Я сел, прижался к стене пещеры и, как всегда, почувствовал облегчение. Она что-то давала мне, эта стена пещеры. Она затягивала мои раны, она добавляла крови в мое тело. Мне даже стало легче дышать.

— Молох сказал мне, что я очень хорошо устроился, — сказал вдруг Каин. — Что у меня легкая работа. Что, пытаясь вырастить в себе что-то, я нарушаю правила.

— И какое же правило ты нарушил? — спросил я.

— Правило терпеть.

— Разве ты не терпишь? — удивился я. — Ты самый старый в пещере, значит, тебе пришлось терпеть больше всех.

— Молох сказал, что я не должен выбирать, что