Полдень, XXI век, 2005 № 04 - Журнал «Полдень, XXI век»

— Слизь! — истошно кричит Ворчун.

И я вижу, что по внутренней стороне козырька, поблескивая и шевелясь, ползет язык слизи. Не маленькое гнездо, которое в худшем случае может сжечь ногу или отжечь руку, а огромный язык шириной со спину Ворчуна. Слизь медленно выбирается из песка и ползет в сторону Легкого. А Легкий не движется. Он смотрит на этот язык и не шевелится.

— Легкий! — орет Ворчун.

Бесполезно. Легкий зачарованно смотрит на переливающуюся блестками поверхность слизи и не шевелится. Вот почему Сутулый стоял и смотрел, как слизь пожирает его ногу, хотя мог сделать шаг в сторону и потерять только часть ступни.

— Легкий! — орет Ворчун, подтягивается, отклоняется вправо и сжатым в руке острием, приготовленным для защиты от птиц, рассекает поверхность слизи.

И открываясь как огромный рот в месте разреза, капля слизи мгновенно глотает его руку, плечо, половину туловища, ноги, шею, окончательно истекает из песка тонким хвостом и окутывает в дымный кокон сгорающего заживо Ворчуна.

— Легкий! — уже не кричит, а хрипит Ворчун, оборачивается на меня невидящими глазами, захлебывается в пламени, последним усилием воли толкается от Стены ногами и пылающим факелом летит вниз. Только два догорающих конца веревки остаются от него. Один покачивается под козырьком, второй падает и, шипя, гаснет на моем плече.

И Легкий начинает плакать. Он закрывает лицо ладонями. Его плечи трясутся. Слезы текут между пальцами. Он что-то бормочет не своим голосом. Он что-то бормочет жалким тонким голосом. Он говорит о том, что он устал. Что он больше не может так. Он просит простить его и пожалеть  так, как жалел его Ворчун. Он повторяет имя Ворчуна. Он сидит на каменном козырьке над входом в новую пещеру, которую подарил нам Ворчун, и плачет! Я смотрю на него и думаю: а что я выращиваю внутри себя? Я смотрю на плачущего Легкого и думаю, что я никогда не видел, как человек плачет. Я видел людей, разорванных на части, я видел людей с вывороченными внутренностями и с переломанными костями. Но я никогда не видел плачущего человека. Я смотрю на Легкого и думаю, что вот так в свете Солнца он сам словно начинает светиться. И что слезы на его щеках вспыхивают, как ягоды можжевельника. И я вижу, что он начинает светиться на самом деле. А потом Легкий встает со своего козырька, где мгновение назад он сидел окаменевший, не в состоянии шевельнуться под воздействием струящейся слизи, и ступает на Стену. И я вижу, что это не Легкий. Я вижу, что это женщина. Я знаю, что такое женщина. Я знаю ее имя. Я помню ее привычки. Я вспоминаю звук ее голоса. Ее запах. Ее вкус. Она делает шаг в мою сторону и протягивает руку. И я знаю, что если сейчас возьму ее за руку, то смогу встать и пойти вместе с ней. Она смотрит мне в глаза и ждет.

Но я крепко держусь за Стену. Одна моя нога стоит на нижнем острие. Вторая чуть-чуть выше. Левая рука заведена локтем за можжевеловую веревку, которая последней петлей прихвачена за самое верхнее острие. Правая рука лежит на Стене, готовая перехватиться, двигаться, подавать острия. Три надежные точки опоры. Весь секрет в надлежащем исполнении правил подъема по Стене, и все будет в порядке.

Она смотрит мне в глаза и ждет.

Я крепко держусь за Стену.

И тогда она улыбается. Она грустно улыбается и уходит. В ту сторону, куда мне еще предстоит ползти и ползти. И растворяется в воздухе.

9

— Сет. Еще острия.

Сет — это я. Я носильщик. Я медленно поднимаю руку, завожу ее за спину и нащупываю в заплечной сумке три острия, связанные друг с другом волокнами можжевельника. День только начался, и сумка еще полна. Ее лямки режут мне плечи. Она тянет меня прочь от Стены, поэтому с утра я особенно тщательно распластываю тело на каменной поверхности. Холодный камень прожигает мое тело насквозь, снег слепит глаза, пальцы коченеют на ледяной поверхности, но я крепко сжимаю можжевеловую веревку и думаю. Я думаю о Легком, память о котором выветривается из моей головы с каждым днем. О Ворчуне, которого уже давно нет с нами и которого я почему-то не люблю. О Каине, который все еще плетет веревки и ждет в темноте пещеры с каменным козырьком неизвестно чего.

Была поздняя осень, и здесь, над северным морем, стояли жуткие ночи. Самым зловещим казалось не то время, когда по заливу, беснуясь, метался шторм, а наоборот — когда в неподвижном воздухе высоко над водой отрешённо дрожали столбы призрачного, зеленоватого света. В такие ночи чувствуешь себя одиноким, оторванным от всего населённого мира, как будто перенесённым на пустынную безымянную луну. Это ощущение особенно усиливается, если тебе приходится стоять в дозоре наверху полуразрушенной башни, которая торчит из руин подобно клыку дракона, и даже пальто из толстого валлийского сукна не может защитить от резкого ледяного ветра, и дрожь сотрясает тело... А во всей округе — только ты, да пожилой бельгиец, твой помощник, да ещё какой-то несчастный немец, засевший на маленьком островке в заливе и полагающий, что об этом никто не знает. И в мире опять что-то делят, а значит — опять война...

Обычно капитан Рой Даллан поднимался на башню раз в сутки, в определённые дни, когда его невидимый противник выходил на связь со своим подручным. Подручный жил в рыбацкой деревушке примерно в сорока минутах ходьбы от замка, и Рой с Гастоном успели за два месяца досконально изучить в бинокль его фигуру, походку, привычки и выражение лица. От Эжена, своего французского связного, который привозил им провиант и почту, они знали имя этого рыбака — Жак Дюбуа — и что он работает на немцев уже много лет. Кое-что они знали и о «Нордвинде», линейном корабле, дрейфовавшем далеко в море и только изредка туманным пятном возникавшем на горизонте. С корабля передавали секретные депеши на остров, немец сигналил их рыбаку Дюбуа, а тот, в свою очередь, под покровом ночи спешил с донесением к другому человеку, который жил в Аппельвиле и держал там в