Полдень, XXI век, 2005 № 04 - Журнал «Полдень, XXI век»

— уже в восьмом, в другой школе, на Кузнечном. Почему анатомия? Видимо, неостывший интерес ребенка, ломающего игрушки: что там внутри? Как этот механизм устроен? И, может быть, еще иллюзия ограниченности объекта: вот он, человек, здесь начинается, здесь кончается, от сих до сих — можно изучить, и все будет ясно, а физика безгранична, значит, все ясно не будет никогда. Вот и неясно... Неясно почему, неясно зачем, неясно, что надо было. А что было ясно? Ну а что еще было? Ну, книжки любил читать. И даже довольно много читал. Но что? В детстве сказки, потом Дюма, приключения и фантастику. Ну, не только, все-таки и стихи какие-то, Чехова, Грина, еще кого-то... Горького! А что осталось? Вот, «Скучная история» как-то тогда врезалась, а помню только, что какой-то старик мимо жизни пролетел, и больше ничего. И из Горького два слова: «сволочь» и «борщ» — и то потому, что все экзамены писал по «Матери»: универсально подходила под «современную тему». А читать нравилось. Может, даже и сейчас бы нравилось, если бы читал. Ну так и что? Телевизор тоже нравится смотреть, хоть его и сплюснуло, и все морды стали, как у хомяков; только когда прения показывают, тогда не заметно... Что же получается? что из всех скрытых талантов и способностей у меня были только задатки читателя фантастики и телезрителя? Нет, не только. Еще — обжоры: любил поесть до горла. А еще? А что еще. К художествам всегда был равнодушен... Кино разве что. Ну, кино — до сих пор, всякое; и настоящее, и похабное, и кровавое, и даже документальное. И мультфильм «Ежик в тумане» отдельной строкой. А в остальных строках, конечно, футбол. Как искусство: удар Роберто Карлоса будет посильнее арии из «Дон Карлоса» даже при сравнимом уровне исполнения. Этот француз-воротчик, Бартез, только плешь повернуть успел, даже не прыгнул. И вообще, французы, хоть я их, в принципе, уважаю, это калифы на час, ну, то есть, на четыре года. Они, конечно, молодцы, перебегали, перехотели, но у них, на самом деле, кроме Зидана и Дессаи, играть же некому. А бразильцы — это... это как мы в шахматах: если собрать всех, кого мы разбазарили, мы могли бы три состава выставить и со всем миром сыграть — и выиграть... Ну и чего было просиживать эти годы за фигурками? Надо было через пару лет понять, что для шахмат нужна немножко другая башня, и что в них надо пахать день и ночь, и что их надо для этого смертельно любить, А если в тебе этого нет, то надо оставить их тем, для кого C:f7 — как первый поцелуй, отнести обратно в «Бук» с таким трудом добытый «Курс дебютов» Панова и заняться делом... Каким? Я прожил жизнь, все время чем-то занимаясь, но чем мне надо было заниматься? Не знаю. Не вижу. Вот, говорят, все закладывается с детства, а если ничего не заложилось, что тогда? Или вот, говорят, что наши желания — это проявления нашего предназначения. А я не помню, чтобы я чего-то так уж особенно желал, если не считать велосипеда. Ну а мечтал о чем? Ну, разумеется, стать в физике Эйнштейном, это понятно. Иначе зачем же ею заниматься? А еще? Что-то не... Летать! Ну конечно же, летать мечтал. Но не в самолете и не с парашютом, а просто. Вот так, как есть. Ну так и что это — предназначение? Да, с работы, можно сказать, вылетел, как есть, без парашюта... А с другой стороны, разве высокие мечты это плохо? Это же хорошо! Но вот что занятно: если б мечтал о чем-нибудь попроще: стать летчиком или, допустим, разобраться, как орлы или мухи летают, — то пришлось бы что-то делать, предпринимать, изучать, осваивать, думать, в конце концов. А при «высокой» мечте ничего делать не надо: она изначально недостижима, о ней можно только мечтать. Мечтай — и все дела. И что, я один такой, с пожизненной задержкой развития? Да если заглянуть по-хорошему внутрь, мы все такие. И в той же великой русской литературе — сколько таких героев? А в какой еще другой столько? Это же не случайно. Случайности — это крошки со стола великой литературы, а на столе у нее — закономерности. И что же это тогда значит? А это значит, что мы народ такой. Мы — народ мечты. Поэтому, может, у нас и шахматисты такие: игра в качестве жизни, мечта как способ существования белковых тел. И коммунизмом заразились, и столько живых жизней за светлое будущее сгубили и оставили без настоящего, потому что мечта-то эта на самом деле высокая, всемирная. Опять же, при такой мечте о будущей идеальной жизни кто ж станет заниматься устройством сегодняшней? Мелко! Вот везде и бардак, и развал, и загаживаем все. А изобретатели уникальные, и математики первоклассные, и композиторы великие откуда? Да все те же, прорастающие сквозь любые руины споры абстрактной мечты, которой не надо и почвы. А вот новой великой литературы нет — она без хорошего культурного слоя и перекрестного опыления искусств не вырастает... Что ж вы думали? Философов пароходами высылать, ученых сажать, художников давить, поэтов судить — и это не скажется? Вот и дикость, вот и скотство везде, и варварство, и глупость непобедимая — побеждать-то нечем! И теперь любая лощеная телемоська, вальяжно развалясь в креслах, с интонациями барина в первом поколении может глумливо заявить пишущему человеку: «Что ж это вы все так измельчали, а? Где Пушкины, где Гоголи — что-то я не вижу!» Лагерника укорять: «Что ж это ты такой худой!» У кого там было — «грядущий хам»? Пригреб. Да, вот тоже мечта: как бы так сделать, чтобы хамство стало постыдным, позорным? Ведь это же просто какая-то стихия, какая-то уже «особенность национальной беседы», стиль жизни. Вот как это сделать? И кто сделает? Ну, допустим, скажет какой-нибудь из последних могикан: «Надо уважать человека». Все заинтересуются: «Это как?» А потом скажут: «Ну вот когда меня будут уважать, тогда...» Тоже логично: кто же будет так просто, ни с того ни с сего... А я буду?.. Ну а чего, уж и помечтать нельзя?

А если собрать за всю жизнь, сколько на эти и разные другие — уже не столь высокие — мечты времени ушло... И не только времени, а еще и какой-то внутренней энергии, какого-то заряда жизненного, психического, так можно решить, что это и было мое предназначение. Ну так и