Полдень, XXI век, 2005 № 04 - Журнал «Полдень, XXI век»

хорошо, если можно так решить: тогда оно выполнено. И что же тогда хорошего?.. Но что-то же предвещала эта жизнь, что-то такое обещала, манила чем-то. Были же эти уколы радости сквозь ребра, и внутренний вопль: «Хорошо!», и ожидания чего-то еще лучшего, важного, главного. Где же это все? Где оно? Кто меня обманул? Кто помешал? Ну что, искать сионистов, как эти дегенераты? Или агентов ЦРУ? Это же они у нас все развалили и во всех парадных нассали. Или бить себя в грудь и кричать: я сам во всем виноват? А в чем я сам виноват? В чем всем? Ну ты же интеллигенция, у нас во всем виновата интеллигенция — с автоматическим переводом на правозащитников и жидомасонов. Ссыте в парадных, ребята, пейте, воруйте провода и надгробия, девочек неправильного цвета кожи убивайте — вы не виноваты, это все интеллигенция и жиды. А теперь еще — и те же «черные». А потом — какие-нибудь «желтые» или «зеленые», но не вы же, в самом-то деле. Ссыте спокойно, ребята!..

Ну хорошо, а что тебе, собственно, было обещано? В чем тебя обманули?.. Вот взять, например, Димку, с которым перед дипломом всё заглядывали в будущее, предвкушая предстоящую нам многославную и увлекательную научную — и просто — жизнь. Приезжал лет пять назад. Науку бросил: не платят, а он всегда был способный, и азартный, и рестораны всегда любил. Не удержался, бросил. Ушел в какую-то подозрительную коммерцию, вроде Генкиной. Что-то, может, и приобрел. Но вот когда пиво пили — тут как раз, на Жуковского — и засвистели, по старой памяти, «за жизнь», обронил, вот, значит, между делом, что, мол, обманул его Грин. То есть не он — сам себя, и не жизнь — его, а вот именно Грин. И чего-то мне обидно стало за Грина. Ведь писатель — тот же жучишко, ползущий по странице и останавливающийся на слове «смотри». И если мы, посмотрев, вместо алых парусов или там «неба в алмазах» увидели одну только помойку, — его ли винить? Может, с ускорением прогресса в жизни образуется все больше отбросов, и помойка расширяется, постепенно замещая собой жизнь? Заслоняя и море с парусами, и небо со звездами, так что уже и не знаешь, есть ли они? А он говорит: есть! смотри!.. Ведь вот, я же еще меньше в жизни успел, я даже из науки не уходил — я в нее толком и не вошел, и ничего другого даже для самого себя не организовал, не нашел и не сделал, — ну, казалось бы, кому, как не мне, говорить, что это меня обманул Грин, да еще так, как, может быть, мало кого... если, конечно, не брать вообще всех сгинувших у нас за то, что они во что-то или кому-то поверили... Да. Но вот не могу я сказать, что Грин меня обманул, хотя казалось бы... — необъективно это, вранье. Нас же готовили для работы в науке — в ней нельзя врать. Наука — не жизнь, в ней врать нельзя. Если ты необъективен, это не наука; если это наука, не ври. И вот же, ничего не совершилось, ничего не сбылось, и я, кругом обманутый Грином, из которого когда-то пытался даже заучивать наизусть, все-таки знаю, что он меня не обманывал. И, кстати, может быть, и Димка про себя это знает. Но не скажет. Он ведь из науки ушел — можно врать. А я, кажется, уже исчерпал свои запасы вранья, включая неприкосновенные. Все лимиты выбраны... вывраны. И какой же такой последней правде я должен теперь взглянуть в глаза? Что меня никто не обманывал, что мне ничего не было обещано, что я хоть ничего и не достиг, но ничего и не должен был достигнуть, и не было никакого предназначения, и нет во мне состава преступления, потому что в растрате моей жизни — или, лучше сказать, в нецелевом ее использовании — нет факта преступления. Так? Это последняя правда? А почему же тогда я себя чувствую потерпевшим, отбывающим наказание?..

О, уже Литейный. Ну что, «буки» у нас тоже места боевой славы, но сегодня мы туда не пойдем: беспредметно. Да и безналично. Ладно, в садик пойдем. Тоже когда-то было книжное место. «Черный обелиск» я тут когда-то ухватил. Но судьба не дремала: встретил в «Сайгоне» Бороду, дал почитать, и его друзья-концептуалисты, конечно, увели. Чернокнижное место...

Ну, что у нас тут? Полупустыня в ожидании дождя и масса скамеечных вакансий — это хорошо. А из животного мира? Студентка — одна, старушек — три, воробьев и ворон — много. А на горизонте? Во, дама с собачкой двадцать лет спустя... и три раза по десять. Что, не удержать? Намордник бы хоть сняла... и на себя надела. Чего ты ей там говоришь? Давай, иди ближе, я послушаю. Глас народа — глас божий...

— Иди к дереву! Кому говорю! Через час меня снова на улицу потащишь? Иди, делай свои дела. Каждый должен делать свои дела. Работать. Это твоя работа. Иди к дереву!

Да-а. Вот и мне бы такую работу... Надо читать объявления. Но, пожалуй, многовато будет соискателей. Заранее согласных на ошейник и намордник...

Ну а ты, ученая моя, чего так строго куришь, перед собою глядя? Заметила, что я уставился? Ну что ж, это лестно, раз ты считаешь, что я еще в игре. А только я-то, похоже, в офсайде. Свистка не слышу, но отмашка уже была. Да и что мне на самом деле с тобой делать-то, с «хорошенькой, зелененькой, коленками назад»? Вот вопросик, да? Я, милая, и по молодости не большой ходок был. Упущение, конечно, но не теперь же наверстывать... А когда? Нет, если совсем по молодости, то — очень большой. В пять лет явился к маме с заявлением, что — все, дело решенное: женюсь на Милке, дачнице с Видуса. Четыре года, белые волосики, роскошный бант и — чтобы уж всю правду — чудесный, большой и легкий резиновый мячик! Она догадывалась о моих чувствах, гулять выходила всегда с мячиком, и я лазил за ним по всем канавам. Кавалер-то был не бросовый: матроска, рот до ушей и красный трехколесный велосипед — это ж, по-нынешнему, «феррари»!.. Вечером мама сообщила новость отцу. Момент истины! Я немножко опасался шлепка, но пронесло, папа и головы не повернул; поняв, что ничего не будет и переведя дух, я даже слегка обиделся таким невниманием к моей судьбе. Много лет спустя мама,