Ягодка для двух мажоров - Тома Глуб
Мама долго молчит, глядя на дочь с таким выражением, будто видит ее впервые — не маленькой девочкой, а взрослым человеком, способным принимать собственные, пусть и странные для окружающих решения.
— Я подумаю, — говорит она наконец, тяжело вздыхая. — Это все, что я могу сейчас обещать. Подумаю по-настоящему, без предубеждений, раз уж вы оба так серьезно…
Именно в этот момент со двора доносится гул моторов — незнакомый, дорогой, совсем не похожий на звук здешних тракторов и стареньких «жигулей». Кто-то паркует у калитки сразу две машины, и я по одному только звуку двигателей чувствую, как у меня внутри все обрывается.
— Твою ж, — тихо роняет Рома, побледнев. — Кажется, к нам гости.
Я выглядываю в окно — и вижу до боли знакомый черный автомобиль отца, а рядом с ним точно такой же дорогой внедорожник, который принадлежит отцу Ромы.
— Приехали проверить перевоспитание, — говорю я обреченно. — Именно сегодня. Именно сейчас. Как всегда, идеальное чувство времени…
26 глава
Маша
Два огромных мужика в дорогих костюмах, две усталые с дороги физиономии и одна очень взволнованная Лена, которая первой замечает нашу компанию, застывшую за накрытым столом посреди прерванного ужина, и всплескивает руками так, будто увидела привидение.
— Мы решили проверить, как продвигается перевоспитание, — сухо объявляет отец Глеба, переступая порог и оглядывая двор, огород и, наконец, меня — все подряд, с тем самым выражением, с каким, наверное, оценивают проблемный актив перед покупкой, прикидывая, стоит ли он вложенных денег. — Судя по всему, вовремя.
Мама встает из-за стола, машинально приглаживая волосы, и на ее лице отражается целая гамма чувств — от растерянности до внезапно проснувшегося хозяйского инстинкта, требующего немедленно накрыть стол на дополнительных гостей.
— Проходите, — говорит она сдержанно. — Раз уж приехали, садитесь. Как раз ужинаем.
Следующие полчаса — это, пожалуй, самое неловкое застолье в истории. Отец Ромы хмурится так, что его густые брови сходятся в одну сплошную линию, разглядывая нас троих поочередно, будто пытается понять, не ослышался ли он. Мама коротко, но емко пересказывает им то, что только что выслушала сама, — стараясь звучать максимально нейтрально, хотя видно, что ей самой еще трудно уложить все это в голове.
— То есть вы оба, — медленно произносит отец Глеба, откладывая ложку и разглядывая сына с таким выражением, будто видит его впервые в жизни, — влюбились в одну девушку. Из деревни. И вместо того чтобы устроить дуэль или хотя бы приличную ссору, как нормальные конкуренты, решили деликатно ее поделить между собой…
— Мы не делим, пап, — устало говорит Глеб, в его голосе слышится та самая твердость, которой я в нем никогда прежде не замечал. — Она не имущество, чтобы ее делить. Мы вместе решили быть рядом, а выбор всегда оставался за ней, и она уже сделала его. Свободно, никто ее не заставлял.
— И вы серьезно рассчитываете, что это… — отец Ромы делает неопределенный жест рукой в воздухе, будто пытается ухватить нужное слово, — продержится дольше вашего дурацкого летнего приключения? Через месяц вернетесь в город, начнутся дела, учеба, работа — и все это забудется, как забывается любой курортный роман.
— Мы уже сказали Надежде Сергеевне, — спокойно отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал так же уверенно, как на переговорах, которым меня учил отец с детства. — Я хочу вложиться в это село. По-настоящему, а не для отчета перед тобой, пап. Дороги, водопровод, магазин нормальный вместо этой полуразвалившейся лавки. И хочу иметь тут дом. Свой собственный, не гостевой домик тети Вали.
— А я, — добавляет Рома, и в его голосе, вот тебе раз, тоже не остается ни капли обычной легкости, — хочу тут спортивный лагерь построить. Мы это не с сегодняшнего дня решили, если что, пап. Мы уже недели две все обдумываем, просто не успели вам сообщить — вы же нам звонков не устраиваете, только раз в неделю отчеты требуете о поведении.
За столом повисает тишина, которую нарушает только звяканье вилки — это тетя Валя, сидящая рядом «для моральной поддержки», роняет ее от избытка чувств уже во второй раз за вечер и смущенно кашляет, отводя глаза.
Отец Глеба долго молчит, разглядывая сына так, будто видит перед собой совершенно незнакомого человека вместо того избалованного мальчишки, которого еще пару месяцев назад отправлял в ссылку за пьяную аварию.
— Ты серьезно про инвестиции? — спрашивает он наконец уже совсем другим тоном — деловым, собранным, но без прежней ледяной строгости в голосе. — Не просто красивые слова за ужином, чтобы произвести впечатление на будущую тещу?
— Абсолютно серьезно, — кивает Глеб. — Составлю подробный план, пришлю тебе на утверждение и рецензию, как обычный рабочий проект. С расчетами, со сроками, со всем, как ты любишь.
— А ты, — отец Ромы поворачивается к сыну, все еще хмурясь, но уже с меньшим напряжением в плечах, — про лагерь?
— Серьезнее, чем когда-либо был про что-то в своей жизни, — тихо отвечает Рома, и я впервые за этот вечер слышу в его голосе не привычный мальчишеский азарт, а настоящую, взрослую решимость. — Пап, я никогда ни к чему толком не относился серьезно. Учился спустя рукава, бросал увлечения через месяц, менял планы, как перчатки. А тут — впервые за всю жизнь — знаю точно, чего хочу.
Отцы переглядываются между собой долгим, понимающим взглядом, каким умеют переглядываться только старые друзья, прошедшие вместе через многое. И происходит то, чего я никак не ожидала: Лена вдруг начинает смеяться — тихо, но от души, прикрывая рот ладонью.
— Простите, — говорит она, отсмеявшись под общими недоуменными взглядами всех присутствующих. — Просто я помню, как совсем недавно вы двое ныли мне на кухне, что в деревне вам скучно будет, коров доить придется, что это чистой воды ссылка и наказание похуже тюрьмы. А теперь стоите тут, за одним столом с будущей тещей, и рассказываете, как хотите тут дороги строить и дома покупать. Это же настоящее чудо, а не какое-то там перевоспитание. Может, хватит уже цепляться за то, что все непременно должно идти по-старому, как вы привыкли?
Отец Глеба долго молчит, разглядывая сына, потом переводит взгляд на меня, на маму, на притихшую тетю Валю.