Никто не узнает - Юлия Амусина

— Но ты терпишь, — не отрываясь от моих губ, он принимается стаскивать с меня одежду, — потому что у тебя нет выбора. Боишься… получить еще одного шантажиста уже в моем лице. Ты из-за этого терпишь, да, малыш?

— Нет, — срывается с губ легким стоном, но его не удовлетворяет мой односложный ответ:

— Тогда почему?

— Потому что ты мне нужен, — сама не понимаю, что я ему несу, говорю то, что приходит в голову, желание дорваться до него делает меня смелой и безрассудной, но Марк цепляется за мою фразу:

— Я тебе нужен?

— Нужен… очень нужен, — веду губами по его скуле, сжимаю пальцы вокруг его шеи, снова возвращаюсь к губам, и он тесно прижимает меня к себе, словно намереваясь раздавить, только мне совсем не больно. Его ладони сминают мою грудь, пальцы рисуют круги вокруг напряженных сосков. Он отрывается от моих губ, только чтобы взглянуть на меня, посмотреть в мои глаза, затуманенные страстью, и перевести взгляд ниже, к обнаженной груди с бесстыдно торчащими сосками. Не отрывая от меня взгляда, дергает свою рубашку и принимается расстегивать ремень, слишком медленно, невыносимо, но так пленительно…

Я не в силах отвести от него взгляда, мне слишком нравится смотреть на него, на то, как обнажается его кожа, которой хочется касаться снова и снова.

Сглотнув, пододвигаюсь к нему ближе, чтобы помочь снять одежду, но он ловит меня за запястье, удерживая от действий, и сминает губами мои губы жадным поцелуем, проникая в рот языком, вновь принимаясь терзать ладонями мою грудь, а затем опрокидывает на спину.

— Проклятье… — резко выдыхает Марк, подтягивая меня к себе и забрасывая мои ноги на свои бедра. — За что ты мне, малыш? Я в жизни столько не грешил…

— Я бы сказала то же самое, если бы… — сбиваюсь на стон сквозь стиснутые зубы, откидываю назад голову, чувствуя, как он толкается в меня, наполняет собой до предела, и все слова теряют смысл, выветриваются из моих мыслей за ненадобностью. Меня больше нет, я вся с ним, и это воспринимается до безрассудного правильным — то, что мы делаем, наше обоюдное влечение друг к другу, все, что мне уже довелось вынести по его вине. Без него было бы не в пример легче, но я без него не хочу.

И не смогу. Меня будто переклинило на нем, и это страшно, это просто какое-то безумие, от которого кружит голову, и сердце сжимается в преддверии долгого полета без страховки куда-то глубоко вниз…

На дно. Туда, где будем только мы вдвоем, где не останется ничего от моей настоящей жизни, где я по собственному желанию стану другой, а он сделает меня либо несчастной, либо запредельно счастливой.

Мои пальцы скользят по его разгоряченной коже. Никаких препятствий нет, мы снова один на один, дышим в унисон, и нас больше ничего не остановит. Аноним идет ко всем чертям со своими дешевыми угрозами, потому что я устала его бояться и жить по указу, делая что-либо против своей воли. Если я хочу быть с Марком, почему я должна от него отказываться? Мне с ним хорошо. Мне с ним так непозволительно хорошо, что иногда я сама сомневаюсь, бывает ли такое на самом деле.

Я узнала об этом только с Марком.

Задыхаясь в бессилии и потоке страсти, пьяная от желания быть с ним еще ближе, чувствовать его в себе, поддаваться его искусным манипуляциям, итог которых предсказуем уже даже для меня. Напропалую шептать его имя, срываясь на крик с мощными толчками, впечатывающими меня в постель, сжимать пальцы до хруста, извиваться в изнеможении, просить большего, не останавливаться ни в коем случае, не сейчас.

— Марк… — протяжно тяну я, цепляясь за его плечи, бессознательно раздирая кожу длинными ногтями.

— Плохая девочка. Он называл тебя плохой девочкой… как будто знал, какая ты на самом деле. Откуда бы он мог это знать?

Марк не называет конкретного определения, но этого не требуется, чтобы понять, о ком идет речь.

Он ничего не мог знать обо мне. Ничего. До встречи с Марком даже я сама ничего о себе не знала, на полном серьезе полагая, что мои отношения с Феликсом крепки и нерушимы, что мы будем вместе, верны друг другу, и между нами никогда не встанет кто-то третий. Но появился Марк, и все полетело к чертям. Он позвал, и меня с неудержимой силой потянуло к нему навстречу, стерлось все, что было до нашего знакомства в доме отца, первого перекрестного взгляда, первого касания кожи к коже. Я узнаю себя заново. А шантажист…

Он не может быть кем-то из моих знакомых. Тем более он не может быть кем-то настолько близким, чтобы с уверенностью, без тени сомнения утверждать о том, какая я.

Не может.

— Он не может… — шепчу бессвязно не столько Марку, сколько самой себе.

* * *

Я не замечаю, как, вымотанная, проваливаюсь в сон, позабыв о грядущем звонке неизвестного шантажиста и ворохе проблем, которые наполняют мою жизнь с его появлением. Засыпаю на груди Марка, чувствуя себя на удивление спокойно и даже безмятежно в его объятиях, так, словно засыпать с ним — единственно верное занятие, и мы не делаем тем самым ничего запретного или ужасного. Никому нет дела до того, что между нами происходит — и это тоже верно, это только наше. Но просыпаюсь я внезапно и одна — не сразу понимаю, что вторая половина постели пуста, а в дверной проем подсвечивается сиянием из другой комнаты. Следом я слышу голос…

И только теперь на меня накатывает ослепляющий страх.

Ничего не сознавая, вскакиваю с постели и едва не лечу вниз, запутавшись в покрывале. Одергиваю на себе длинную футболку уже возле двери, в прихожей появляюсь как раз в тот момент, когда Марк зло швыряет телефонную трубку на рычаг и чертыхается вполголоса, не оборачиваясь, еще не зная о том, что я уже здесь. Мое сердце пробивает грудную клетку мощными рваными прыжками. Абсолютно чужим голосом я спрашиваю за его спиной:

— Ты… поднял трубку?

— Да! — он разворачивается ко мне, и его глаза горят невыразимой злостью.

— Ты поднял трубку… — лепечу жалобно, таращась на него с откровенным ужасом, с трудом сознавая, что он только что сделал. — Ты совсем… ты… что ты наделал⁈

Марк подходит вплотную ко мне, хватает