В поисках средств к существованию - Карл Поланьи
Если рассматривать вопрос с подобных позиций, то нетрудно понять, что заблуждение, которое мы называем «ложным экономизмом», было ошибочным главным образом с теоретической точки зрения. Однако с практической стороны экономика действительно состояла из рынков, а рынки действительно охватывали все общество.
Подобная аргументация позволяет понять, что смысл экономизма состоит, по сути, в возможности создать единый комплекс мотиваций и оценочных суждений, которые на практике позволяют получить заранее предсказанный идеальный результат, а именно тождественность рынка и общества. Если бы наша жизнь была организована в соответствии со всеми релевантными аспектами существования, включая представления о внутреннем «я» человека и о характере общества – то есть включая философию повседневной жизни, а также критерии здравого поведения, разумных рисков и рабочей морали, – то у нас бы имелось краткое руководство по использованию теоретических и практических доктрин, которые уже сами по себе могут привести к созданию общества или, что то же самое, к его трансформации за время жизни одного или двух поколений. Первым теоретикам экономизма удалось осуществить такую трансформацию. И, ко всему прочему, рыночный менталитет содержал в себе семена целой культуры – со всеми ее возможностями и ограничениями, – ведь сама структура человеческого сообщества, организованного посредством рынка, так или иначе создавала образ внутреннего «я» и общества, которые породила жизнь в условиях рыночной экономики.
II. Трансформация в духе экономизма
Новая структура резко отличалась от предыдущей. Раньше – причем далеко не повсеместно – существовало небольшое количество изолированных рынков. Теперь же эти рынки трансформировались в саморегулирующуюся рыночную систему.
Решающим шагом было превращение труда и земли в товары. Точнее говоря, теперь труд и земля стали трактоваться так, как если бы они были произведены на продажу. Разумеется, товарами в полном смысле этого слова они не являлись, поскольку они либо вовсе не производятся (как земля), либо не предназначаются для продажи (как труд).
И все же ранее никому еще не удавалось изобрести такие фантомные товары. Поскольку труд и земля свободно покупались и продавались, специально для них был создан рыночный механизм. Теперь существовал спрос и предложение на труд. Соответственно была установлена рыночная цена за использование рабочей силы, получившая название заработной платы, а также рыночная цена за использование земли, которую стали называть рентой. Труд и земля продавались и покупались на собственных рынках, аналогичных собственно товарным рынкам, появившимся с их помощью.
Можно оценить истинный масштаб такого шага, если вспомнить, что труд – это и есть человек, а земля – это природа. Таким образом, эти фантомные товары отдали судьбу человека и природы на волю бездушной машины, которая ездит по собственной колее и подчиняется собственным законам. Инструментарий материального благосостояния теперь перешел под контроль исключительно таких стимулов, как голод и нажива или, точнее, страх остаться без средств к существованию и ожидание наживы. До тех пор, пока ни один человек, не имеющий собственности, не сможет удовлетворять свои потребности в пропитании, не продавая свой труд на рынке, и до тех пор, пока никому из тех, у кого собственность имеется, нельзя будет помешать покупать на самом дешевом рынке, а продавать – на самом дорогом, эта бездушная машина будет производить все больше и больше товаров на благо человеческой расы. И этот гигантский механизм будет работать благодаря двум факторам: страху рабочего остаться без средств к существованию и жажде наживы, к которой стремится работодатель.
Такая навязанная утилитарная практика фатальным образом исказила представления западного человека о себе и о своем обществе.
Что касается человека, то мы вынуждены принять точку зрения, согласно которой мотивацию человека можно описывать либо как «материальную», либо как «идеальную». Кроме того, движущие силы, организующие повседневную жизнь человека, неизбежно связаны с материальными стимулами. Легко заметить, что в таких условиях человеческий мир действительно определяется материальной мотивацией. Если, например, вы определите для себя подходящую мотивацию и организуете производство таким образом, чтобы эта мотивация стала индивидуальным стимулом для производства, вы будете производить впечатление человека, полностью подчиненного этой мотивации. Неважно, какой будет эта мотивация: религиозной, политической или эстетической. Она может затрагивать гордость, предубеждение, любовь или зависть. И тогда этот человек будет производить впечатление либо религиозного, либо интересующегося политикой, либо эстета. Возможно, он будет выглядеть как гордец, или как человек с предрассудками, или как любящий человек, или как завистник. В отличие от этих мотивов, другие мотивы будут казаться отстраненными и туманными – то есть идеальными, – поскольку трудно надеяться, что они смогут содействовать процессу жизненно важного производства. Выбранный мотив будет определять «реального» человека.
На самом деле существует огромное количество причин, по которым люди будут трудиться до тех пор, пока они являются частью определенной социальной группы. Монахи занимались торговлей по религиозным соображениям, и монастыри стали крупнейшими торговыми предприятиями в Европе. Торговля кула, практикуемая жителями Тробрианских островов, представляет собой одну из самых запутанных бартерных операций, известных человечеству. Она осуществляется в основном в эстетических целях. Феодальная экономика находилась в сильной зависимости от обычаев и традиций. У североамериканского народа квакиутль главная цель производства состоит в том, чтобы удовлетворить собственное честолюбие. При деспотизме меркантилизма промышленность организовывалась таким образом, чтобы служить могуществу и славе. Таким образом, мы склонны думать, что монахи, жители Западной Меланезии, феодальные крестьяне, народ квакиутль или государственные деятели XVII века руководствовались такими мотивирующими факторами, как религия, эстетика, обычай, честь или политика с позиции силы. В XIX веке общество было организовано таким образом, чтобы эффективной мотивацией для участия человека в экономической жизни были только голод или нажива. Получающийся в результате портрет человека, которым управляют только материальные стимулы, был полностью произвольным.
При рассмотрении общества выдвигалась схожая доктрина, согласно которой общественные институты определялись экономической системой. Таким образом, рыночный механизм создавал ошибочное представление о том, что главным законом любого человеческого общества является экономический детерминизм. Конечно, в условиях рыночной экономики этот закон соблюдается. Действительно, в этом случае функционирование экономической системы не только влияет на остальное общество, но и определяет его – точно так же, как стороны треугольника не просто влияют на его углы, но и определяют их.
При разделении общества на классы предложение и спрос на рынке труда отождествляются с