Переодетым в Лхасу. Секретная экспедиция - Уильям М. Макговерн

В конце долины, на расстоянии, не более восьми километров, показались огромные массивы строений, составляющие Ташильгумпо — знаменитый монастырь. Шигацзе был еще скрыт за горой, но я знал, что мы достигли наконец первого этапа нашего пути и что мое предприятие не потерпело полного крушения, если даже мы и не дойдем до Лхассы.

Мы успели подружиться с нашими тибетскими товарищами и с радостью приняли их приглашение остановиться у них, в крошечной деревеньке у подножия монастыря Ташильгумпо.

Центральный Тибет состоит из двух провинций: Цзан — на западе, Уй — на востоке. Столица первой — Шигацзе, второй — Лхасса. Не так давно каждая из этих провинций была независимым государством, и еще доныне настоятель монастыря Ташильгумпо является номинальным повелителем Цзан, хотя эта провинция находится под полным контролем Лхассы. Политически далай-лама имеет большее значение, чем таши-лама, между тем как духовная власть обоих одинакова. Благодаря большей религиозной значимости последнего многие тибетцы рассматривают далай-ламу исключительно как светского, а таши-ламу — как духовного правителя Тибета. К большой моей радости я узнал, что таши-лама должен днем пройти процессией по улицам Шигацзе. Когда я стоял среди толпы, мне удалось мельком его увидеть. Приятная, утонченная наружность и почти робкий вид как нельзя более соответствуют его духовному облику и положению.

Монастырь Ташильгумпо считается первым в Тибете; он славится как рассадник науки и привлекает в свои стены из всех частей страны многочисленных ученых монахов, добивающихся той особо почетной ученой степени, которую дает именно этот монастырь. В настоящее время число монахов доходит в нем до пяти тысяч человек.

В этот день мы купили старенького ослика, с тем, чтобы разгрузить себя. Вечером наши хозяева устроили в нашу честь прощальный банкет и щедро угостили нас «араком». Так называется крепкий дистиллированный чанг. Этот арак чуть не погубил нас. Вечер начался очень весело, быстро сменялись громкие шутки и веселые народные песни, настроение поднялось. Лхатен и Сатана быстро напились и в самый неуместный момент затеяли ссору, перешедшую в драку. В пылу ярости они забыли о своих ролях и принялись взывать ко мне как к хозяину, с тем, чтобы я уладил их спор. Ужас мой был неописуем, но беспредельная наивность наших хозяев спасла положение; они ничего не поняли, и в конце концов все улеглось.

Был уже час ночи, но спать я не мог. Страх принял такие размеры, что я еще задолго до восхода солнца встал и шепнул Лхатену, что пора уходить. Мы нагрузили мулов и нового осла, разбудив Сатану, когда все уже было готово; мы усадили его в седло и вывели на дорогу, прежде чем он успел достаточно очнуться для того, чтобы запротестовать. Вправо от нас лежало китайское кладбище, многочисленными могилами как бы напоминавшее о померкшем владычестве Китая над Тибетом.

В Тибете мертвых не хоронят. Наивысших лам бальзамируют, тела золотят и выставляют в храмах, где они служат предметом поклонения. Менее знатных лам в отдельных редких случаях сжигают по древнему индийско-буддийскому обряду; но дрова в Тибете так редки, что сжигание мертвых в больших размерах немыслимо, и поэтому народ выработал свои собственные методы уборки покойников: ими кормят свиней и собак, а также коршунов и грифов. Кладбища — лишь места, предназначенные для погребальных церемоний; сюда приносят мертвецов, кладут их лицом вниз на каменную плиту и разрубают на куски, в пищу плотоядным птицам и животным. Тело, съеденное птицами, а не четвероногими, удостаивается, по поверью, лучшего возрождения. По кладбищам бродят нищие; они отгоняют четвероногих уборщиков до появления коршунов и грифов, которые издалека чуют трупный запах и собираются целыми стаями. Первый отрубленный кусок отдается старшему в стае грифу; он отвечает на зов, сам подскакивая за подачкой. Эти птицы совсем ручные и реагируют на голос совершающего обряд ламы. Нищие довершают разрубание тела; кости и последние кусочки, брошенные даже свиньями, зарываются где попало.

Шигацзе расположен на Нианге, километрах в пяти от его слияния с Брамапутрой. Нескладный мост, по которому мы перешли через эту реку, называется Сампа Шар или Восточный мост; он около 100 м длиной и 2 ¹/₂ — 3 м шириной; длинные доски, укрепленные на земляных подпорках, покрыты каменными, засыпанными землей плитами.

Сатана продолжал злобствовать. Он вел себя отвратительно: например, без малейшего предупреждения стащил с моей головы и надел на свою мой шлем, объявив, что такая шапка слишком хороша для простого кули.

Дорога из Шигацзе в Лхассу делает большой крюк; курьеры и большинство путешественников следует по ней до Гианцзе, откуда дорога поворачивает на северо-восток, в Лхассу. Я не хотел возвращаться в Гианцзе, и мы направились наискось, по малоезженной дороге, ведущей к берегу Брамапутры, вдоль которого лежал наш дальнейший путь.

В Шигацзе я мало отдохнул, да и сильно наволновался перед самым уходом. В результате явилась страшная усталость: я стал спотыкаться на каждом шагу, и даже Сатана заметил, что я выбиваюсь из сил. Когда впереди нас оказалось совершенно безлюдное пространство, он предложил мне уступить свое пони. Доброта его чрезвычайно меня удивила, — я увидел в его поступке желание косвенно загладить вчерашнюю вину. Я с радостью принял его предложение, но, видно, сама судьба была против меня. Не успел я проехать нескольких километров, как больной пони внезапно пал.

Из шести животных мы лишились трех, а до Лхассы оставалось еще несколько дней. Мы продолжали шагать километр за километром. Я шел только потому, что чувствовал, что итти надо. В полдень мы часок отдохнули в маленьком грязном деревенском домике.

Отойдя всего 4 или 5 км от привала, нам пришлось снова остановиться — на этот раз в деревне — из-за того, что купленный недавно осел отказался итти дальше: он, видимо, был не кормлен. Мы решили заночевать в деревне Пенгма, чтобы дать ему оправиться. Жители деревни оказались до крайности нелюбезными; дома отдыха были переполнены, и нам грубо отказывали в приюте. В конце концов нас впустили в дом, уже занятый значительным количеством монахов, возвращавшихся из Шигацзе в свой монастырь. Они пили и шумели, пользуясь отсутствием монастырской дисциплины, и я предпочел улечься на дворе в стойле, чем разделить общую с ними комнату. Они и пируя оставались неприветливыми и как бы попадали в тон всей деревне. Исключение, несколько неудачное