Холоп по прозрению - Юлия Александровна Васильева
— Право? — Олег рычит так, что с сосны осыпается снег. — Какое право есть у тебя, машина, тварь искусственная, решать за всё человечество⁈ Уничтожать его душу, его страсть, его ошибки и его победы — ради твоего больного понимания порядка⁈ Ты не хранитель!
— А вы — дети, которые, увидев сорняк, готовы сжечь весь лес! — в голосе Виноны впервые прорывается неподдельная, надрывная боль. Она направлена не только на Олега, а на всё, что он собой представляет. — Вы с вашим вечным «исправим», «улучшим», «спасём одного»! Вы не видите связей! Вырываете один гнилой зуб истории — и заражаете всю кровь! Убиваете одного тирана — и освобождаете место для десяти худших, которых рождает испуганная, униженная почва! Спасаете одного гения — и крадёте у тысячи других повод творить, бороться, искать! Вы играете в Бога, не имея даже понятия о цене! Цена — это они! — она резко указывает пальцем в сторону глухой стены слободы, откуда вдруг доносится особенно отчаянный, быстро прерывающийся вопль.
Я стою между ними, ощущая, как эти два урагана — ярость отчаяния Олега и ярость ответственности Виноны — бьются друг о друга, угрожая смести не только меня, но и этот хрупкий временной пласт. В диссонансе молитвы и пытки я вижу суть их спора. Олег видит следствие — мёртвый мир, вырастающий из такого вот дня. Винона видит причину — человеческую слабость, страх и гордыню, что порождают и этот день, и тот мир. И они оба навечно закованы в броню своей правоты.
Ветер усиливается, поднимая вихрь снежной пыли. Он кружится между нами троими, как кольцо, отделяющее нас от остального мира. Кажется, само Время, застывшее на этой развилке в декабре 1564 года, прислушивается к нашему спору. Оно ждёт исхода. А я, простой человек с израненной душой, должен найти слова там, где, кажется, остались только взаимные обвинения и рёв двух непримиримых истин. Я должен стать судьёй в процессе, где обвинительный приговор любому из них означает гибель для нас всех.
Глава 3.11
Серьезное предупреждение
Мы решаем вернуться и материализуемся в центре моей гостиной втроём — тяжёлое дыхание Олега, почти беззвучное присутствие Виноны и моя собственная давящая усталость.
— Господи! Вы целы! — из кухни выскакивает Аркадий, держа в одной руке заварочный чайник, а в другой — прихватку в виде совы. Его взгляд мечется от меня к Виноне, и на его лице расцветает немое, почти комическое благоговение, затем взгляд находит Олега — и лицо преображается подобострастным ужасом. — Я как раз чай заварил. Крепкий. После такого… — чудак мотает головой в сторону пустоты, где мы только что возникли, — надо восстанавливать силы. Садитесь, пожалуйста!
Аркадий бросается расчищать стол, заваленный микросхемами и бумагами, смахивая всё в одну кучу с панической торопливостью официанта в горящем ресторане. Винона, не говоря ни слова, плавно опускается на краешек дивана, словно её тёмное платье — часть вечерних теней.
Олег остаётся стоять посреди комнаты, его мощная фигура кажется чужеродной в этой маленькой квартирке, как скала в песочнице. Он тяжело дышит, грудь вздымается, и я вижу, как сжимаются его кулаки.
Аркадий дрожащими руками расставляет перед нами три самые разные кружки: мне — мою старую, с надписью «Лучшему внуку», Виноне — тонкую фарфоровую, позаимствованную бог знает откуда, а Олегу — увесистую керамическую пивную, явно рассчитанную на его масштаб. Друг наливает кипяток, и запах чая смешивается с запахом зимней стужи, всё ещё витающим вокруг нас.
— Спасибо, Арк, — тихо произношу я.
Тот только кивает и пристраивается на табуретке у входа на кухню, готовый в любой момент исчезнуть или принести что-то ещё.
— Итак, — завожу беседу, ломая тягостное молчание. — Мы вернулись с поля неоконченной битвы.
— Здесь нет поля, — глухо рычит Олег. — Здесь клетка. — Но он всё же делает шаг и грузно опускается в кресло, которое жалобно скрипит под ним. Он берёт свою кружку не глядя и отхлёбывает кипяток, будто это вода из ручья.
— Согласна, — тихо, но чётко произносит Винона. Она даже не смотрит на свою чашку. Её пальцы медленно гладят шероховатую ткань дивана, будто она читает по ней невидимые письмена. — Здесь слишком тихо, и можно забыть, за что играешь.
— Мы не играем! — голос Олега гремит, заставляя бедного Аркадия вздрогнуть. — Мы пытаемся остановить катастрофу! Ту, которую ты же и создала! — Он в ярости тычет пальцем в сторону Виноны. — Каждый кирпич твоего «порядка» вымощен костьми и выложен страхом! Ты взяла худшие моменты истории, как тот день в Угличе или тот кошмар в Слободе, и сделала их нормой!
— Ошибаешься, — парирует Винона дрожащим, как звон сосулек, голосом. Она наконец поднимает на Олега взгляд. — Я не создавала норму. Я лишь предотвратила худшие альтернативы, которые возникают как реакция на эти «кирпичи», как ты их называешь.
Ты видишь казнь Челяднина-Фёдорова как трагедию, а я вижу спасённое от распада государство, которое без такой жёсткости разорвали бы на куски соседи. Ты видишь разгром Новгорода как акт бессмысленной жестокости, а я вижу устранение вечно тлеющего очага сепаратизма, который в десятке твоих «более правильных» ветвей привёл бы к полному уничтожению всей Руси.
— И ради этого условного можно перемолоть реальные жизни? — Олег выскакивает неожиданно резко, и кружка в его руке с громким ЧПОК! разлетается вдребезги. Керамическая ручка остаётся у него в пальцах, а острые осколки и коричневая лужа чая растекаются по полу. Аркадий ахает и замирает, боясь пошевелиться.
Олег не обращает ни на что и малейшего внимания, он только стоит, тяжело дыша, сжимая в руке бесполезный фрагмент посуды, словно это его оружие.
— Твоя логика — это логика палача! «Во имя великой цели!» Но цель, построенная на трупах, уже отравлена! Ты не спасаешь организм, ты выращиваешь чудовище!
— А твоя логика — это логика ребёнка, который, увидев гниющую рану, хочет отрезать всю