Холоп по прозрению - Юлия Александровна Васильева

Дыхание Виноны частое, неровное. В её глазах, таких бездонных, плещется настоящий, человеческий страх за меня.

Я не могу оттолкнуть её. Наоборот, я поднимаю свою руку и мягко перехватываю ладонь Виноны, прижимая к своей щеке. Её кожа такая прохладная, но её прикосновение согревает меня.

Я закрываю глаза на секунду, позволяя себе эту слабость — принять её заботу.

— Я цел, — тихо шепчу я. — Вроде бы.

Потом я открываю глаза, смотрю на неё прямо, и моя рука отпускает её кисть. Я отстраняюсь, и печаль, тяжёлая и безжизненная, как камень, выбирается из потёмок моей души.

— Зачем, Винона? — спрашиваю я хоть и уставшим, но твёрдым голосом. — Зачем ты всё это делаешь? Зачем доводишь людей до такого отчаяния, что они готовы на всё, лишь бы уничтожить клетку своего мира?

Она вздыхает, искренне, без показной театральности.

— Я не рушу, Фёдор. Рушит он. Он лезет в механизмы, в которых ничего не смыслит, и ломает их, пытаясь починить одну шестерёнку, не понимая, что остановит целую вселенную. Я лишь ставлю заборы там, где играют дети, чтобы они не упали в пропасть.

— Дети? — я с силой провожу рукой по лицу. — Ты видела этих «детей»? Ты видела мир Олега? Была там?

Она замирает. Её губы, полные и прекрасные, сжимаются в тонкую, упрямую ниточку. Винона молчит.

— Была ведь, — настаиваю я, поднимаясь со стула. — И как? Нравится тебе то, что ты там увидела?

Она отводит взгляд, и это красноречивее любых слов. Я подхожу к ней вплотную. Она не отступает. Я снова беру её за подбородок, заставляя посмотреть на себя.

— Я спрашиваю, Винона. Нравится? Тот мёртвый, серый ад, который ты растишь вместо живого, пусть и несовершенного мира?

Она вяло пытается вырваться, девушка знает — стоит дёрнуться по-настоящему, и я отпущу. Но она не хочет этого.

— Это необходимость, — шепчет моя Винона, глядя куда-то мне в грудь.

Старые, почти забытые слова сами срываются с моих губ, эхо из другой жизни.

— Скажи, мил я тебе, Винона?

Она вздрагивает, будто я ударил её. Её глаза, огромные и сияющие, наконец встречаются с моими.

— Это не имеет значения, — голос девушки дрожит. — Ничего не изменит.

— Мил или нет? — настаиваю я, не отпуская её лицо.

Она закрывает глаза, и по её ресницам скатывается крошечная, как роса, слезинка.

Девушка отводит взгляд в сторону, в тень, и шепчет так тихо, что я скорее угадываю смысл по движению губ:

— Мил, Федя. Мил.

В этот момент в прихожей громко, с треском открывается дверь.

— Федя! Я как молния! Рынок, представляешь, закрыли на внеплановую санобработку от тараканов, но я у сторожа… —

Аркадий влетает в комнату, неся в одной руке пакет, а в другой — три батона непонятно чего в блестящей упаковке. Увидев нас, он застывает на полуслове, его рот остаётся открытым. Пакет выскальзывается из его пальцев, и по полу с тонким, звонким дребезжанием рассыпаются конденсаторы, резисторы и какие-то крошечные светодиоды.

— Я… это… — он пытается что-то сказать, но его мозг, похоже, окончательно отключился. Он переводит взгляд с меня на Винону, с Виноны на мою руку, которая всё ещё касается её лица, и обратно. — Я… помешал… Федя, это она? — выдавливает он наконец, и сам же краснеет до корней волос от этой нелепости.

Он нервно тянет рукой воротник свитера.

— Здравствуйте, — скрипит он, кивая Виноне. — Я Аркадий. Коллега. Друг. Сосед по жилплощади. — Он судорожно улыбается, и улыбка получается кривой и жутковатой. — Я могу… вон там постоять. В углу. Или в подъезде. Могу и на улице. Тихонечко.

Мы с Виноной переглядываемся, неизбежная ирония мелькает в наших взглядах. В этой абсурдной ситуации смущение Аркадия такое человечное, что становится моментом катарсиса.

Винона мягко высвобождает свой подбородок из моих пальцев. На её губах играет тень трещинки-улыбки.

— Мне пора.

— Подумай, — говорю я твёрдо. — Хорошо подумай обо всём, что я сказал. Не о прошлом, не о будущем. О том, что есть. И о том, что ты сама чувствуешь.

Она кивает, потом неожиданно порывисто шагает вперёд и коротко, сильно обнимает меня. В этом объятии нет страсти, только прощание, сожаление и та самая милость, в которой она только что призналась.

— Береги себя, Фёдор, — шепчет всё ещё любимая мне на ухо.

Затем она отстраняется, вызывая уже знакомую вибрацию воздуха. Через мгновение её больше нет в квартире.

Я стою, чувствуя на своей коже призрачное тепло её тела и холодок одиночества, который всегда следует за её уходами. Я глубоко вздыхаю и, чтобы хоть как-то прийти в себя, засовываю руки в карманы брюк. И натыкаюсь на что-то шёлковое и длинное.

Я медленно вытаскиваю находку: на моей ладони лежит лента. Та самая, что когда-то связывала наши запястья. Она мерцает в сумеречном свете, как живая. Винона оставила мне ключ к себе.

Я сжимаю ленту в кулаке и смотрю на Аркадия. Тот всё ещё стоит в позе человека, только что увидевшего чудо и апокалипсис одновременно. В одной руке он бессознательно сжимает три батона «вафельного торта».

— Ну что, — говорю я с лёгкой, уставшей улыбкой. — Поможешь мне собрать эти твои детали? А то наступишь — ногу порежешь. Или, что хуже, какой-нибудь конденсатор сломаешь.

Аркадий молча кивает, его взгляд прикован к пустому месту, где только что стояла Винона.

— Федя… — наконец шепчет он. — А это она и есть, та самая ведьма?

— Она, — подтверждаю я.

— А… а пельмени ей понравились? — выдавливает чудак после паузы, совершенно искренне.

Я горько, но искренне смеюсь. Это самый дурацкий и самый правильный вопрос, который можно было задать в тот момент.

— Не успела попробовать, Арк. Не успела.

Неделя, данная Олегом, становится не просто передышкой, а странным, затянувшимся моментом истины. Мы с Аркадием впадаем в подобие рутины, но это самая целительная рутина из всех возможных.

Утро начинается не с расчётов точек бифуркации, а с аромата кофе и залихватского Аркадиева свиста. Он обнаруживает, что я неплохо готовлю омлет, и теперь это моя утренняя обязанность, в то время как он возится с тостером, который периодически выстреливает готовые тосты с такой силой, что они прилипают к потолку.

— Нестабильное электромагнитное поле, — деловито комментирует он, снимая очередной тост с люстры. — Побочный эффект от наших экспериментов. Записываю данные.

Я не спорю, продолжая поджаривать лук для