Холоп по прозрению - Юлия Александровна Васильева

«Зачем мне это? — зазвучит в голове подлый вопрос. — Я могу просто вернуться и жить свою жизнь».

Но это сладкая ложь. Прежней жизни теперь не существует. Я видел Карину, видел цену, которую платят эти люди за каждую секунду своего жалкого существования. Я стал добровольцем в войне, которая меня не касается.

И теперь это осознание давит на плечи невыносимой тяжестью. Кто из них прав, не имеет значения. Они испортили жизни себе и портят их другим. Какое право имела Татьяна затаскивать меня в свои игры? Какое право имеет Олег швырять меня во времени словно тряпку? Каждый из нас эгоист. Эгоист до мозга костей. Эгоист настолько, что просто не способен услышать другого.

Именно поэтому всё и пришло к разрухе. Человечество слишком долго было сосредоточено на самом себе. Делало всё для своего удобства, продолжая не слышать мольбу природы, животных. Может, такой конец — это лишь логический исход наших действий? Винона права, и мы просто не заслужили жизни. Сами себя наказали. Или же прав Олег, и никто не заслуживает подобной участи?

Решать нужно мне: дать людям кануть в небытие или повернуть ход истории и подарить нам ещё один шанс прожить свою жизнь достойнее?

Олег замирает у своего монолита, и по напряжённой линии его спины я понимаю: он нашёл нечто большее, чем просто очередную брешь. Прогресс есть, но радости я не испытываю.

— Вот он, — с благоговением произносит гость, — Ключ, ядро её системы. Смотри, Фёдор.

Он отступает в сторону, и я вижу: на голограмме пульсирует не просто узел, а целая чёрная дыра, воронка, в которую сходятся все нити, которые мы прежде наблюдали лишь по отдельности. От воронки расходятся трещины, как от удара по стеклу, и они ведут ко всем знакомым нам точкам: к Новгороду, к Соловкам, к десяткам других, меньших трагедий.

— Углич. Пятнадцатое мая 1591 года. Гибель царевича Дмитрия, — Олег обводит рукой эту паутину смерти. — Не просто смерть ребёнка, а целое обрушение краеугольного камня. Пресечение династии, за которой последует кровавая мясорубка Смуты, ослабление государства, слом национального духа. Винона выстроила свой идеальный мир на этом фундаменте из костей и крови.

Если мы выдернем этот камень, вся её конструкция рухнет как карточный домик. Родится иная ветвь, та, в которой не останется ни щели для стерильного, мёртвого мира.

Я молча смотрю на пульсирующую чёрную точку. Во мне теперь нет ни энтузиазма, ни страха. Лишь тяжёлое, свинцовое безразличие, накопленное за все наши провалы. Я до сих пор помню эту горечь за малолетнего Ивана, но теперь я вижу свои воспоминания словно через мутное стекло.

— Почему эта точка всё ещё уязвима? — сипло спрашиваю я. — Если она так важна.

— Потому что сама смерть Дмитрия — чудовищная аномалия, — отвечает Олег. — Версии, подозрения, тень Бориса Годунова. Здесь изначально внесён хаос, который она впоследствии обернула в свою пользу. Но изначальный диссонанс остался, и мы используем его. Задача несложная.

Он вызывает схему княжеского двора, и она парит в воздухе, такая же хрупкая и обречённая, как её прототип.

— Ты проникнешь внутрь под видом странника-травника. У царевича эпилепсия — падучая.

В тот роковой день он играл с заточенным ножиком «в тычку». Ты должен быть рядом, и во время припадка он упадёт на лезвие. Тебе нужно одно — оттолкнуть его руку, убрать нож. Сделать это под каким-либо предлогом, будто нечаянно. Любым способом, но с минимальным вмешательством. Тебя не должны запомнить.

Он смотрит на меня своим тупым взглядом, взглядом полного безразличия ко всему. Он жаждет вернуть себе жизнь и не поскупится на жертвы. Они ему без надобности. Пока.

— Это наша последняя ставка, Фёдор. Всё или ничего.

Прыжок в Углич на удивление мягкий, почти безболезненный. Или я привыкаю, или материя времени здесь отличается. Мы материализуемся на окраине города, на высоком, поросшем травой берегу Волги. День ясный, по-настоящему летний, почти идиллический. Солнце ласково греет спину, с реки тянет свежестью и запахом чёрных водорослей. Откуда-то доносится запах дыма из печных труб и свежескошенной травы.

Этот простой, мирный букет ароматов бьёт в голову, опьяняет, разрезает душу больнее, чем вонь горящего Новгорода или затхлость монастырских келий. Здесь жизнь особенно яркая, и мы — инородное тело, которое или спасёт её, или погубит. Я уже и сам не знаю.

Проникнуть на территорию княжеского двора оказывается на удивление несложно. Охрана небрежная, почти условная, царит атмосфера провинциальной, слегка сонной расслабленности. Я делаю вид, что собираю в пучок какие-то подобранные у стены терема стебли, краем глаза отмечая группу играющих детей. Я всё ещё трепещу, когда вижу исторических личностей воочию. Но тот первый восторг давно приправлен ядом чужой боли.

И вот я их замечаю. Несколько мальчишек, их звонкие голоса разносятся по двору, словно грай встревоженных птиц. Один из них — чуть в стороне, белокурый, худощавый, с не по-детски большими и, как мне кажется, чуть испуганными глазами. Царевич. В его тонких, бледных пальцах небольшой, но отточенный до блеска ножик.

Ребята азартно чертят что-то на утоптанной земле, их время от времени прорывает взрыв смеха. Я делаю шаг вперёд, мой желудок сжимается в комок. Сейчас. Сейчас я должен спасти жизнь первенцу Ивана Грозного.

Сначала лицо Дмитрия просто бледнеет, потом его детские черты искажает гримаса, не похожая ни на что человеческое — мучительная, животная. Его глаза закатываются, оставив лишь белые, остекленевшие яблоки. Из сведённого судорогой горла вырывается не крик, а хриплый, захлёбывающийся стон. Всё его худое тело трясётся в конвульсиях, выгибаясь неестественной дугой, и он, как подкошенный, начинает падать вперёд прямо на тот самый нож, что зажат в его руке.

Время замедляется, растягиваясь, как смола. Я вижу каждую деталь с пугающей, неестественной чёткостью: солнечный луч, играющий на зловещем лезвии, испуганно перекошенные лица других мальчишек, кружащую в вышине чёрную, как пророчество, ворону. Я вижу пылинки, танцующие в столбе света, шелест травы под подошвами ботинок Дмитрия.

Но сквозь эту картину на меня внезапно обрушивается громада чужих ощущений, чужих агоний, которые я впитал в себя за все эти бесконечные прыжки: ледяная вода, смыкающаяся над головой Феодорита; всепоглощающий ужас новгородцев, видящих чёрные,