Холоп по прозрению - Юлия Александровна Васильева

— Контакт минимальный, — бормочет Олег, появляясь рядом. — Последствия ничтожны. Собирайся.

Он хватает меня за руку, но прыжок на этот раз оказывается резким, болезненным рывком. Нас не просто выносит обратно в пещеру — нас вырывает, с силой швырнув на каменный пол. Я ударяюсь плечом, оглушённый, чувствуя, как мир плывёт и кружится.

Когда зрение проясняется, хочу возмутиться, но вижу то же синеватое свечение, тот же мёртвый пейзаж за мембраной. Ничего не изменилось.

Я поднимаю на Олега взгляд и жду его комментариев. Тот уже стоит у своего монолита, лицо знакомого напряжённое и мрачное.

— Она уже была здесь, — поясняет он без эмоций, глядя на данные. — Следы её вмешательства повсюду.

Тот, кого мы спасли, Семён Захарьин, через неделю утонул, переходя реку по тонкому льду. Её «ремонт» точечный и эффективный. Она не просто исправляет наши правки, она подрезает любую ветвь, выросшую не по её указке.

Олег оборачивается ко мне, и в его глазах я впервые вижу не презрение, а нечто иное — каплю доверия, смешанную с тяжёлым предчувствием.

— Поздравляю, Фёдор. Ты нашёл первую брешь. И ты же впервые почувствовал её истинный масштаб. Мы не воюем с тираном, мы воюем с самой Судьбой, которая обрела плоть, разум и безраздельную власть. И она только что обскакала нас на пару ходов.

Тишина в пещере статична, как смог за мембраной. Моё первое открытие, моя первая, пусть и крошечная, победа оборачивается горьким осознанием полного бессилия. Я смотрю на голографическую карту, где только что погас тот самый дрожащий узел, будто его никогда и не было.

— Как она это делает? — печально произношу я, всё ещё чувствуя привкус той осенней грязи на губах. — Мы же вернулись мгновенно. Как она успела?

Олег медленно прогуливался по пещере, и его тень причудливо изгибалась на стенах.

— Для неё нет «мгновения», Фёдор. Ты всё ещё мыслишь линейно. Она существует во всех точках своего времени одновременно. Мы для неё — как мухи, попавшие в паутину. Любое наше движение — она чувствует всей сетью сразу. Наше вмешательство в судьбу Захарьина создало рябь, и она тут же послала «импульс» — минимальное воздействие, чтобы устранить диссонанс. Лёд под ним стал чуть тоньше. Ветер — чуть сильнее. Она не исправляет историю, она её латает.

Олег останавливается передо мной. — Но теперь мы знаем главное. Твой мозг и интуиция способны находить эти микроскопические дыры в её полотне. То, что мои расчёты считают статистическим шумом, тёплое, живое восприятие улавливает как аномалию. Тебе доступно то, что у меня атрофировалось в ходе эволюции.

— И что теперь? — спрашиваю я, чувствуя, как накатывает новая волна истощения.

— Мы будем искать ещё такие же микроскопические дыры, чтобы она их так же легко заштопывала?

— Нет, — отвечает Олег, и я замечаю в его глазах знакомый мне огонь предвкушения. — Мы будем учиться, этот провал — бесценные данные. Я проанализировал временную рябь от нашего вмешательства и её ответное действие. Я смогу настроить фильтры, отсечь её «ловушки». А ты, — Олег пристально смотрит на меня, — ты должен научиться отличать настоящую брешь от фантома. Ты почувствовал вибрацию, а теперь вспомни — была в ней тревога, надежда или что-то ещё?

Я закрываю глаза, снова пытаясь вызвать в памяти тот миг. Шёпот: «Закхарий…». Но теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что в нём была не просто информация, в нём была обречённость. Тот шёпот был похож на стон самого времени.

— Он был обречён, — тихо говорю я. — Эта нить, она буквально висела на волоске.

— Хорошо, — кивает Олег. — Значит, настоящие аномалии будут нести на себе отпечаток судьбы, смерти, отчаяния.

Она не станет тратить силы на создание сложных муляжей. Её ловушки бездушны, они пусты. А настоящие точки бифуркации всегда пахнут свежей кровью. Он снова призывает голографическую реку времени.

— Ищи не дрожь, Фёдор. Ищи боль.

Я снова вглядываюсь в мерцающие потоки, но теперь это похоже не на изучение карты, а на взгляд в лицо умирающего. Каждая тёмная воронка, каждый бледный всплеск могут быть чьей-то агонией, чьим-то последним вздохом, который я должен услышать.

И я ищу. Часы сливаются в сутки. Я проваливаюсь в короткий, тревожный сон, полный образов падающих людей и трескающегося льда, и вновь просыпаюсь, чтобы впиться глазами в карту. Олег приносит мне питательную пасту, но я почти не могу её есть. Кажется, я всё ещё чувствую на языке вкус той грязи из XVI века.

И вот, примерно на третий день, я снова ощущаю глухой, протяжный стон, полный такой тоски и безысходности, что у меня перехватывает дыхание. Он идёт не из одного узла, а будто из целого пласта времени, из самого сердца опричнины.

— Олег, — моё сердце готовится вырваться из груди. — Здесь целая область, которая не дрожит, а ноет.

Олег мгновенно подскакивает ко мне, погружая пальцы в интерфейс.

— 1569–1570 годы. Разгар опричного террора. Новгород. Это не одна точка, Фёдор, это шрам. Это не брешь, это рана, которую она не может до конца залатать, потому что там было столько смерти, что её эхо до сих пор отзывается в континууме.

Он смотрит на меня, и я замечаю в его глазах трепет, который граничит с восхищением.

— Ты нашёл не дыру в заборе, ты услышал крик из-под земли. Крик, которому четыре с половиной века.

Я смотрю на этот мерцающий, болезненный участок на карте, и меня охватывает первобытный ужас. Спасать одного пьяницу и то было страшно. Но лезть в самую гущу массовой бойни, в эпицентр человеческого страдания — это точно выше моих сил.

— Я не могу туда, Олег, — шепчу я. — Это слишком.

— Пока да, — просто соглашается он, не отрывая взгляда от карты. — Но теперь у нас есть вектор, и мы знаем, где Винона уязвима. Где боль слишком сильна, чтобы её можно было полностью скрыть. Мы начнём тренироваться на малом, но наша конечная цель… — он тычет пальцем в злополучный пласт на голограмме, — здесь. Если мы сможем изменить хоть что-то здесь, рябь будет достаточно мощной, чтобы снести этот идеальный, мёртвый мир.

Боль становится моим новым спутником. Каждый прыжок выжимает из меня силы, оставляя в костях странную вибрацию — эхо чужих времён. Олег называет это «хрональным похмельем». Я называю это бесконечной агонией.

Мы больше не ищем единичные бреши, мы штурмуем тот самый «шрам»