Холоп по прозрению - Юлия Александровна Васильева

Простирающаяся до горизонта равнина, но это не земля, это сплошной ковёр из металла, перемешанного с измельчённым чёрным камнем. Ни деревца. Ни травинки. Ни намёка на почву, на жизнь. Ни рек, ни озёр — только глубокие, иссохшие русла и гигантские котлованы, заполненные до краёв ржавым металлоломом, словно это братские могилы целых цивилизаций.

Небо ядовито-жёлтое, цвета гноя и серы. Солнца не видно — его заменяет рассеянный, неприятный свет, исходящий от пелены смога. Ни птиц, ни облаков. Только мёртвая, угнетающая желтизна.

На горизонте угадываются силуэты. Это не город в человеческом понимании, это механический улей, кошмар инженера-киборга.

Гигантские, геометрически безупречные конструкции вздымались к небу — башни-сверла, пирамиды из полированного чёрного сплава, бесконечные трубы и мосты, соединявшие их. Всё было лишено малейшего намёка на эстетику, на искусство. Только чистая, пугающая своей масштабностью функциональность. И по этим структурам, как муравьи по каркасу мёртвого животного, снуют тени — машины. Ни огней в окнах, ни признаков жизни. Только монотонное, безразличное движение механизмов в мёртвом мире.

Я стою, прижавшись лбом к прохладной мембране, не в силах оторвать взгляд. Это не просто конец, это выверенное уничтожение всего живого.

— Это… — я не знаю, как описать свои чувства.

— Гармония, — безжалостно заканчивает за меня Олег. Он стоит рядом, его лицо обращено к мёртвому пейзажу. — Гармония устранения всего лишнего. Того, что мешает, окисляется, стареет, чувствует. Человечество так усердно работало над своим искусственным интеллектом. Стремилось к удобству, к прогнозируемости, к контролю. Нас спасает только этот экран. Машины считывают его как «помеху», «агрессивную, чужеродную среду». Им физически некомфортно здесь находиться. Их сенсоры «слепнут». Это наш единственный щит.

Я отшатываюсь от мембраны, как от огня. Всё, что я вижу, всё, что чувствую — любовь к Татьяне, ярость к Нагому, верность Ермаку, тоску по Наталье — всё это меркнет и лишается красок.

— Такое будущее строит твоя Винона, — ставит точку в моём вопросе Олег. — Мир без любви. Без искусства. Без случайности. Мир идеальной логики. Она не просто правит прошлым, Фёдор. Она методично, шаг за шагом, готовит для всех нас, для всего человечества вот эту пустоту.

Он делает паузу, чтобы я мог ещё раз прокрутить в голове всё, что увидел.

Я представляю, как Винона, с её холодной красотой и нежными руками, с её словами о спасении, стоит здесь рядом и смотрит на это с удовлетворением.

Я и Олег стоим у мерцающей мембраны, два силуэта в синеватом свете пещеры-гробницы. Олег — солдат, проигравший войну. Я — марионетка, которая слишком поздно увидела ниточки и бездну, в которую их тянули. Мы не смотрим друг на друга. Мы смотрим на мир, где не осталось ни рек, в которых тонут атаманы, ни костров, у которых спорят о судьбах, ни любви, ради которой стоит жить и умирать. Только вечный гул машин в безвоздушной пустоте.

Путешествия во времени — это не привилегия, а проклятие. Фёдор убедился в этом на собственном опыте. Он видел будущее, в котором нет места человеку, и прошлое, которое не желает меняться. Он разрывается между двумя титанами, каждый из которых уверен в своей правоте.

Но что, если правы они оба? И что, если единственный способ остановить апокалипсис — это стереть саму причину его возникновения?

Испытайте финал, который ставит под сомнение саму природу жертвенности и смысл любого вмешательства.

Я не открываю глаз, хотя уже проснулся. В этом нет смысла. Я уже знаю, что увижу: тот же синеватый, безжизненный свет, льющийся с потолка; те же идеально отполированные стены чёрного камня, в которых нет ни трещины, ни шероховатости — ни намёка на человечность, на жизнь.

Я лежу на твёрдой, равнодушной поверхности, не двигаясь. Где-то за мерцающей мембраной-экраном застыл мир, который она построила. Мир, который он пытается уничтожить. Мир, в котором не осталось ничего, кроме металла, камня и тихого гула машин, доделывающих свою работу.

— Подъём, Фёдор. — Голос Олега раздражающе звучит прямо над моим ухом. Я не реагирую.

— Ты лежишь здесь сорок семь часов, не ешь, не пьёшь. Дегидратация и мышечная атрофия не поспособствуют нашей цели.

— Приглуши свет, — хриплю я, так как мои губы слиплись от сухости.

Олег не отвечает, вместо этого он хватает меня за плечо с такой силой, что кости хрустят, и рывком ставит на ноги. Я бы упал, если бы он не продолжал держать меня, как тряпичную куклу.

— Смотри, — приказывает гость, развернув меня лицом к мерцающей стене.

Я не хочу больше этого видеть, поэтому зажмуриваюсь, но картинка отпечаталась внутри мозга — тусклое, ядовитое свечение жёлтого неба снаружи.

— Смотри! — продолжает наступление Олег, как ледоруб.

Я открываю глаза и снова оглядываю бескрайнюю равнину из металла и чёрного щебня. Гигантские бездушные конструкции города-улья на горизонте. Вечная, неподвижная пелена смога. Ни деревца, ни птицы, ни намёка на то, что когда-то здесь могла течь вода или дуть ветер.

— Это — правда, — повторяет Олег, отпуская мою руку. — Всё остальное — фальшь, которую она тебе скормила.

— Не хочу я твоей правды, — отрезаю я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

— Твои желания, уж извини, меня не волнуют. Ты знаешь последствия и теперь понесёшь ответственность за опрометчивые решения.

Тишину пещеры прорезает нарастающий, противный жужжащий звук. Он идёт из-за мембраны, снаружи, и я инстинктивно прячусь за камень. Олег остаётся невозмутимым.

— Искатели, — безразлично поясняет гость. — Квадрокоптеры, обычный патруль.

Через мерцающую пелену я вижу три тёмных, геометрически безупречных силуэта. Они сканируют местность, испуская короткие импульсы синего света.

— Они ищут нас? — шепчу я.

— Они ищут жизнь. Любое биологическое излучение, тепловую сигнатуру, когерентный паттерн мозговой активности. Всё, что не вписывается в их понимание безупречности.

Олег наблюдает за дронами с усталостью привыкшего.

— Но близко подойти не посмеют, колония, — он указывает на светящуюся стену, — создаёт помеху. Для их сенсоров это место — бельмо на глазу. Они фиксируют аномалию, но не могут её классифицировать, поэтому предпочитают держаться на расстоянии. У каждого убежища есть такой щит. Это наше единственное спасение.

Жужжание затихает, и дроны скрываются из поля зрения.

— Многие выжили? — боюсь услышать ответ.

— Достаточно, чтобы поддерживать иллюзию сообщества, — Олег пожимает плечами. — Мы общаемся, обмениваемся данными, иногда — ресурсами.

Как по волшебству, в воздухе перед ним всплывает полупрозрачный интерфейс, издающий тихий, мелодичный сигнал.

— Карина из Сектора 7-Гамма. Просит уточнить данные по одному из хроноузлов XVIII века, — бормочет Олег, быстро просматривая информацию.