Холоп по прозрению - Юлия Александровна Васильева

— Я не знаю, как это сделать, — сдавленно шепчу я. — Для меня это просто история, застывшая где-то там. Я не могу воспринимать её так, как ты.

— Потому что ты ищешь логику. А здесь нужно чувствовать интуицию. Тот самый «примитивный» инстинкт, который она в тебе так умело эксплуатировала. Направь его против неё.

Он делает резкое движение рукой, и карта меняется. Теперь это не паутина, а бесконечная, переливающаяся река света с тёмными вихрями и всплесками.

— Это поток чистой хронологии. Тёмные участки — это стабильные, «забетонированные» ею отрезки. Яркие всплески — точки неопределённости. Наши потенциальные цели. Но большинство из них — ложные, она ловко расставляет муляжи-ловушки.

Я смотрю на эту реку, и у меня кружится голова. Это слишком абстрактно, слишком грандиозно для меня. Как заставить муравья понять карту материка?

— Олег, — обращаюсь, пересиливая себя. — А что, если мы не правы?

Он медленно переводит на меня взгляд. Он не гневается, но искренне устал от наших споров.

— Обоснуй.

— Мы видим последствия — твой мир. Но мы не видели процесса создания, мы не слышали её оправданий. Ты сам говоришь: она — сложная темпоральная сущность, может, у неё свои резоны? Может, это не злой умысел, а необходимость? Неправильно осуждать, не выслушав обе стороны. Это как суд над богом, которого лишили права голоса.

Я выпаливаю это почти шёпотом, ожидая взрыва, но Олег лишь задумчиво тянет: «М-м-м».

— Ты хочешь диалога с раковой клеткой, Фёдор? Спросить её, почему она уничтожает тело, которое её же и породило? Её «резон» — бесконтрольный рост. Её «оправдание» — стерилизация окружающей среды под свои нужды. Ты видел её «работу». — Он кивает в сторону мембраны. — Это и есть её единственное и исчерпывающее «слово». Всё остальное — антракт.

— Но я любил её, — срывается у меня, и я тут же стыжусь этой детской слабости. — Неправильно оставлять её без разговора.

Олег наклоняется ко мне, лицо верзилы оказывается сантиметрах от моего. Я вижу в его зрачках холодное сияние голограммы.

— Ты любил инструмент, который она специально для тебя выточила. Идеальную проекцию, созданную, чтобы твоя «примитивная» психика могла это переварить. Ты не любил Винону, ты любил анестезию, которую она тебе вколола, чтобы ты не кричал, пока она режет по живому.

Он выпрямляется, и его взгляд снова становится отстранённо-аналитическим.

— Твои сомнения — это не поиск истины, это симптом ломки. Организм требует привычного наркотика. Советую преодолеть это, в противном случае найду тебе менее сентиментальную замену.

Он разворачивается и уходит обратно к своим монолитам, оставив меня наедине с мерцающей рекой времени и с горечью на языке. Я всё ещё пытаюсь найти Виноне оправдание, но правда в том, что его нет.

Я снова таращусь на карту: на тёмные, мёртвые зоны и яркие, но, вероятно, ложные всплески. Я пытаюсь выполнить поручение Олега и перестать думать, сосредоточившись только на ощущениях.

И в этот раз сквозь боль и тоску пробивается странное чувство. Крошечная, едва заметная дрожь на одном из «стабильных» участков. Словно кто-то проводит пальцем по струне, и она отзывается тихим, нездешним звуком. Я не знаю, что это: муляж, наживка или та самая брешь?

Впервые за эти бесконечные дни во мне просыпается слабый интерес. Возможно, Олег прав. Чтобы выжить в этой войне, мне предстоит убить в себе последние остатки Фёдора, который верит в любовь, справедливость и диалог. Стать кем-то другим, кем-то, кто умеет только искать слабые места и бить по ним. Я смотрю на этот дрожащий узел.

Лишь бы то, за что мы бьёмся, оказалось правильным. Нам предстоит войти в прошлое в новой точке, и я даже чувствую лёгкое предвкушение.

— Олег? Подойди, кажется, я что-то нашёл.

Я закрываю глаза, отгородившись от синеватого света пещеры. Внутри стоит гул усталости, мелькают обрывки воспоминаний: пение Виноны, скрип снега под полозьями, запах воска. Я гоню их прочь, погружаясь в глубь себя, туда, где остаётся лишь тот едва уловимый след.

И вдруг — снова ловлю. Не изображение, не дату, а шёпот. Всего одно слово, проскользнувшее сквозь толщу лет: «Закхарий…» Я резко открываю глаза.

— Есть. 1575 год. Осень. Некий Закхарий вот-вот умрёт, но мы можем его спасти, он двинет колесо изменений, когда будет старше.

Олег мгновенно возникает рядом, его пальцы лезут в проекцию, выстраивая сложные схемы вокруг указанного мной сектора.

— Закхарий? — переспрашивает Олег с искренним недоумением в голосе. — Ничего значимого, мелкий служилый человек из опричнины, даже в летописях не упомянут. Ты уверен?

— Я уверен, что это та самая дрожь, — упрямо повторяю я. — Точка, где нить истончилась, Винона упустила узел.

Олег скептически поднимает бровь, но продолжает расчёты.

— Рискну. Если это ловушка — мы узнаем её почерк, если нет, возможно, твоё «примитивное» восприятие способно улавливать микрособытия, невидимые для моих приборов. Готовься.

Он снова хватает меня за плечо, и мир взрывается болезненным светом.

Едкий запах дыма, влажной земли и преющей листвы встречает нас на месте. Мы стоим на краю грязной улицы в предрассветных сумерках. Наблюдаем: деревянные избы, кривые заборы, вдали силуэт церковки. Похоже, мы где-то на краю Москвы, в опричной слободе.

— Вон, — я указываю на одинокую фигуру, выходящую из кабака. Мужик в поношенном кафтане, пошатываясь, бредёт по мостовой.

— Семён Закхарьин, — безразлично констатирует Олег, сверившись с данными на своём проекторе. — Пьяница бесполезный. Убьют в пьяной драке через полчаса.

— Но она этой потери не допустила, — шепчу я. — Значит, смысл в нём есть.

Мы движемся за мужиком, слившись с тенями. Я чувствую себя чужим и голым в этом времени: каждый звук — лай собаки, скрип двери — заставляет вздрагивать. Захарьин сворачивает в тёмный переулок. Из глубины навстречу ему выходят трое крепких парней с дубинами.

— Ну что, опричник собачий, отдавай долг! — раздаётся грубый голос верзилы в центре.

Всё это действие настолько рутинно, что кажется абсурдной его значимость.

— Действуй, — командует Олег. — Отвлеки их, а я подготовлю прыжок.

Сердце колотится, поднимаясь к глотке. Я не солдат, но такое чувство, что история пытается меня перевоспитать. Делаю единственное, что приходит на ум: выхожу на свет.

— Братцы! Господа! Не гневите Бога!

Они оборачиваются, ошарашенные. Мой наряд — странная, по их меркам, одежда — смущает бандитов.

— А ты ещё кто такой? — сквозь зубы цедит верзила, покрепче сжимая дубину.

— Странник я, пилигрим, — сочиняю я на ходу. — У вас тут человек заблудился, я его к воеводе провести должен по государеву указу.

Фраза «государев приказ» заставляет компанию замереть. Этой секунды нерешительности