Холоп по прозрению - Юлия Александровна Васильева

Её слова обжигают надеждой. Я не могу понять, где правда, где ложь.

— Зачем ты всё это делаешь? — спрашиваю я и чувствую, как голос дрожит. — Зачем тебе этот вечный контроль?

— Чтобы спасти вас от последствий ваших же решений! — в её голосе впервые звучит страсть. — Чтобы не дать вам скатиться в тот хаос и самоуничтожение, к которому вы неумолимо движетесь! Я создаю гармонию. А вы, с вашими порывами и «исправлениями», лишь ломаете то, что я с таким трудом выстраиваю. Олег хочет прервать «естественный» ход истории? Он не понимает, что его ход ведёт к миру, который будет во сто раз хуже того, что есть сейчас. Отступись, Фёдор. Если то, что ты чувствовал ко мне, что-то для тебя значит, просто отойди в сторону.

Я не выдерживаю, рву расстояние между нами и хватаю её за плечи. Она не отступает, она вся такая тёплая под моими ладонями. Я притягиваю любимое лицо к своему, прижимаюсь лбом к её лбу, закрывая глаза.

— Останься, — шепчу я, и это больше похоже на молитву. — Останься здесь. Брось эти игры, просто останься со мной.

На мгновение кажется, что она передумает. Я чувствую, как её тело расслабляется, как дыхание смешивается с моим. Но затем всё это наваждение рассеивается.

— Я не могу… — шёпот девушки едва слышен. — Слишком многое зависит от меня. Слишком многие жизни нужно уберечь.

Она с силой отрывается от меня, её глаза блестят в лунном свете. Винона делает несколько шагов назад, глядя на меня с выражением, в котором борются боль, нежность и непоколебимая решимость.

— Прощай, Фёдор.

Девушка разворачивается и стремительно скрывается в ночи, словно тень. Я стою один, слушая, как рвано стучит моё разбитое сердце и как течёт река, унося с собой последние остатки иллюзий.

Когда я возвращаюсь к костру, Олег глядит на меня вопросительно.

— Где ты был?

— Думал, — коротко отвечаю я, садясь на землю, глядя на пламя.

Олег удовлетворённо кивает, приняв моё состояние за осознание всей тяжести «правды». Он не знает о том, что только что в нескольких шагах от него стоял его враг и что я теперь единственный, от чьего решения зависит будущее.

Тишина у костра располагает к тоске: угли потрескивают, изредка выстреливая в ночь рубиновой искрой. Казаки спят, укутавшись в тулупы, их дыхание сливается в ровный, убаюкивающий гул. Ермак давно ушёл в свой шалаш, наутро зерна идей Олега прорастут. А я сижу, прислонившись спиной к грубо сколоченной лавке, и вглядываюсь в тёмные воды Иртыша.

Олег бесшумно подходит и присаживается рядом.

— Ты колеблешься, — его голос звучит негромко, печально. — Я вижу это. После всего, что ты увидел, после всех её игр и ловушек, в тебе всё ещё живёт её яд. Ты ищешь оправдания.

Я не отвечаю. Что я могу сказать? Что его «правда» о мёртвом Ермаке кажется мне менее реальной, чем тепло её кожи под моими ладонями? Что память о её взгляде перевешивает все логические доводы?

— Она сказала, что спасает нас. — Ищу оправдание своей слабости. — А ты показываешь мне лишь смерть одного человека. Разве этого достаточно? Я люблю её, Олег!

Я не верю, что всё, что было между нами — вся боль, все эти годы поисков — это одна сплошная ложь! — Я поднимаюсь с лавки, глядя сверху вниз на гостя.

— Какой смысл мне спасать всё это человечество, если я потеряю её?

Я смотрю на спящих казаков, на тлеющий костёр, на тёмный силуэт струга на берегу, на бесчисленные звёзды над нашей головой. На саму жизнь, которую собираюсь обмануть.

Олег не спорит, не повышает голос. Он только смотрит на меня с сожалением, таким горьким, словно понимает мои чувства.

— Слова бесполезны, — обречённо шепчет Олег. — Ты прав. Я хотел уберечь тебя от мрака последствий. Что ж, придётся показать ту самую «гармонию», которую Винона выстраивает по кирпичику. Хочешь правды, Фёдор? Получай.

Он резко хватает меня за запястье, и нас куда-то несёт.

Струйка крови стекает из носа. Меня вырвали из одной реальности и с силой швырнули в другую. Я обрушиваюсь на что-то твёрдое и холодное, едва не потеряв сознание.

Когда мир наконец перестаёт плыть, я открываю глаза навстречу густой и давящей темноте. Воздух здесь холодный, влажный и странно пахнет, как в операционной, с примесью озона после грозы и чего-то ещё.

— Где… — горло сжимает, и я замолкаю.

В ответ с лёгким шипением загорается свет, неяркий, синевато-белый, он исходит сверху, не отбрасывая чётких теней. Я поднимаю голову.

Мы в какой-то пещере. Но это не та пещера, что создана природой, она вырезана из цельного куска чёрного, отполированного до зеркального блеска камня. Стены, пол, потолок — всё идеально гладкое, без единой трещинки или шероховатости.

Я оглядываюсь. Пространство небольшое, жилое, но обстановка вызывает тошнотворный диссонанс.

Вместо кровати в стене вырезан альков. На нём не матрас и не постель, а мерцающая, переливающаяся жидким светом подстилка. Она напоминает то ли колонию светящихся медуз, то ли густой, фосфоресцирующий гель. Она дышит, медленно меняя цвет от холодного синего к фиолетовому.

Вдоль другой стены стоят устройства, назначение которых невозможно угадать. Ни кнопок, ни экранов, ни проводов. Гладкие, обтекаемые корпуса из тёмного металла, от которых исходит тихий, низкочастотный гул. Их поверхности переливаются, как радужные плёнки бензина на воде.

Выхода, в привычном понимании, нет. Его заменяет огромная полупрозрачная мембрана, закрывающая весь проём. Она мерцает, словно соткана из плотного, светящегося тумана. Сквозь неё смутно, как сквозь запотевшее стекло, угадывается внешний мир.

Олег, уже сбросивший нелепый кафтан и снова облачённый в свой серебристый комбинезон, стоит посреди этого сюра — он дома.

— Добро пожаловать в мою реальность, — его голос звучит гулко.

Я с трудом поднимаюсь на ноги, всё ещё чувствуя слабость и тошноту.

— Что это за место? — я разглядываю жилище.

— Вполне типичное жильё людей моего времени.

Он подходит к мерцающей мембране. Я, с тяжёлым предчувствием, плетусь за ним.

— Смотри, — твердит Олег. — Смотри и пойми наконец, с чем ты играешь.

Я подхожу вплотную к туманной стене и выглядываю наружу. Такого ужаса я не испытывал никогда раньше.

То, что я наблюдаю, не поддаётся описанию. Слова «пустошь» или «апокалипсис» слишком мягкие для характеристики