Холоп по прозрению - Юлия Александровна Васильева

— Сектор 7-Гамма, — комментирует Олег, читая свежий отчёт. — Это у Карины, похоже, оборона оборвалась или дала трещину. Девушка держится, но это ненадолго.

Я приподнимаюсь, чтобы лучше видеть происходящее. Олег похож на дирижёра, управляющего невидимым оркестром катастроф. Он не отдаёт пустых инструкций, тщательно взвешивая все варианты. Похоже, паника у людей будущего отвалилась, как когда-то хвост.

— Лен, приём. Синхронизируй частоты с Альфа-убежищем. Да, через меня. Карина, отводи резерв на охлаждение, пускай буферные сектора горят. Сохраняй ядро, я скоро буду.

Я чувствую себя совсем по-другому, чем в прошлом. Словно там уже всё было решено, а здесь всё реально. Ох уж эта человеческая двуличность. Это война в реальном времени, война, которую ведут не два человека, а разрозненные островки цивилизации посреди мёртвого океана. Я вижу, как на лице Олега отражаются отсветы чужих битв, как он взвешивает потери и возможности. Он не одинокий воин, он клубок, связывающий все надежды будущего человечества. Через несколько минут багровый свет меняется на устойчивый синий.

— Стабилизировали, — Олег проводит рукой по лицу, и в этом жесте впервые я замечаю не автоматическую, а такую человеческую усталость. — Но мы потеряли два буферных ретранслятора. В экране Карины теперь брешь, колония восстанавливается быстро, но не мгновенно.

Внезапно он резко поворачивается ко мне.

— Пойдём. Посмотришь, как порой живётся в нашем мире.

— Куда? — провожу потными ладонями по карманам.

— К Карине. В Сектор 7-Гамма, постараемся помочь. Готовься к телепортации.

Олег мигом создаёт в центре пещеры сияющий портал. Воздух в нём струится потоками, и вместо привычной стены с мембраной я вижу совершенно иное помещение — меньшее по размеру, задымлённое. Слышу навязчивый, тревожный гул и прерывистый кашель.

— Быстро, Фёдор!

Я шагаю в бездну за ним. Переход мгновенный, но ощущение, будто меня протащили сквозь игольное ушко. И почему в фильмах о путешествиях во времени всё так легко? Мы оказываемся в тесном бункере. Воздух пахнет гарью, дышать невообразимо тяжело. Повсюду мигают аварийные огни, освещая худую женщину в потрёпанном комбинезоне, которая, откашлявшись, вводит что-то с планшета в треснувшую консоль.

— Олег, — кивает она, не отрываясь от работы. Её лицо испачкано сажей, под глазами — тёмные круги. — Спасибо. Без подпитки из Альфы щит бы рухнул.

— Карина, это Фёдор, — Олег представляет меня коротко. — Тот, который из прошлого.

Карина на секунду отрывается от консоли, окидывая меня с ног до головы пустым взглядом. В её глазах нет ни любопытства, ни надежды, лишь та же знакомая мне по Олегу усталость, смешанная с военной необходимостью поддерживать связь.

— Значит, ты помогаешь Олегу всё изменить, — говорит женщина без предисловий. — Смотрю, не особо преуспеваешь.

Её слова бьют меня, подобно хлёсткой пощёчине. Мне обидно, но замечаю, что в голосе говорившей нет злобы, только сухой факт.

— Что здесь произошло? — спрашиваю я, озираясь, чтобы сменить тему. Стены испещрены схемами, но одна из них опалена, несколько экранов разбиты. Но больше всего пугает совсем небольшая, но всё-таки брешь в защитном экране. Хорошо, что мы в бункере и экран нужен лишь для генерации кислорода, но, с другой стороны, даже такая маленькая трещина существенно снижает запасы необходимого газа.

— Рой «Искателей», — коротко отвечает Карина. — Не похоже, что обычный патруль. Я думаю, это целенаправленная атака.

Машины учатся, адаптируются. Они проверяют нашу оборону на прочность, — женщина снова заходится кашлем. — Два дня не сплю. Энергии хватает только на базовые системы. Олег, мне нужны кристаллы для ретранслятора, иначе в следующий раз не выдержу.

Олег молча кивает, изучая повреждения. Я стою, чувствуя себя лишним, бесполезным придатком. Эти люди выживают здесь и сейчас, в кошмаре, масштаб которого я и вообразить не способен. А я бегаю по прошлому, всё ещё надеясь встретить ту, что виновна во всей нынешней неравной битве.

Олег говорит с Кариной ещё пару минут на их техническом жаргоне, я не понимаю, о чём ведётся диалог. После он подходит ко мне, хватая меня за локоть.

— Всё. Возвращаемся.

— Может, хватит так небрежно меня швырять? — с раздражением выплёвываю я, ступая ногой в пещеру. Я понимаю, что это страх вырывается злостью.

Олег подходит к мембране-экрану и на несколько секунд замирает, глядя на мёртвый пейзаж. Его могучее тело, обычно такое собранное, сутулится, ведь на плечах здоровяка судьба всех его соплеменников.

— Они все ждут, что я найду решение. Что я пробьюсь в прошлое и вырву с корнем ту ядовитую плесень, что отравила наше настоящее. А мы бегаем по кругу, прыгая в дыры, которые ведьма упрямо заштопывает быстрее, чем мы успеваем их найти.

Это не злость, это зверь гораздо опаснее — горькое, выстраданное понимание собственных пределов.

— Олег, — я встаю плечом к плечу с другом. — Что ты хочешь увидеть, когда всё получится? В смысле, какое конкретно будущее? Не «победить Винону» или «исправить историю», а что лично ты хочешь увидеть за окном, когда всё это кончится?

Он поворачивается ко мне, и я вижу, как его взгляд, обычно острый как скальпель, расфокусирован и устремлён куда-то вглубь себя. Кажется, такой простой, логичный вопрос давно должен обзавестись ответом, но Олег молчит.

— Что угодно, — наконец выдавливает он надтреснутым, сдавленным голосом. — Лишь бы не это.

— Гость кивает в сторону мембраны. — Лишь бы было небо, настоящее, синее небо, без этой вечной жёлтой плёнки. Чтобы в нём иногда были белые, пушистые облака. Чтобы даже были тучи и орошали сухую землю дождём. И чтобы можно было выйти наружу без скафандра и просто дышать. Понюхать землю после дождя, услышать, как шуршит на ветру трава. Не эта синтетическая зелень в гидропонных лотках, — он с презрением машет рукой в сторону ниши, где растут синеватые водоросли, — а настоящая, живая, колючая.

Гость отворачивается, но я успеваю разглядеть не предводителя сопротивления, а человека, который столетиями не видит простого солнечного дня. Этого одного признания хватает, чтобы все его технологии, вся его ярость и расчёты вдруг показались мне не оружием, а криком отчаяния.

Эта простая, почти первобытная мечта поражает меня сильнее, чем все голограммы и телепортация, сильнее, чем ужас его мира. В ней нет гордыни или жадности, только мольба.

И именно в этот момент я становлюсь совершенно другим человеком. Образ Карины в её дымном бункере, её кашель, её выжженные глаза — всё это сплетается с тоской Олега по синему небу.

Я отползаю в угол, закрываю глаза и пытаюсь представить себе зелёную траву своего времени. Тот самый парк, где я гулял, покупая самый вкусный в мире шашлык. Тень