Холоп по прозрению - Юлия Александровна Васильева

Всё это врывается в меня одновременно, единым ливнем из больно режущих крошечных осколков чужих чувств. Оно разрывает изнутри все перегородки, все защитные барьеры, что я успел возвести за этот сложный путь. Дыхание перехватывает, горло сжимается в тисках, не пропуская воздух. Земля уходит из-под ног, и я словно со стороны слышу собственный, хриплый, отчаянный стон. Меня трясёт так, что я едва удерживаюсь на ногах, меня вырывает на подол собственной одежды. Это не просто паника, это тотальный крах. Реквием моей нервной системы.

Полное и окончательное уничтожение того, что недавно считалось мной.

— А-А-А-А, — реву я, захлёбываясь собственными слезами и рвотой, падая на колени. Мир плывёт, отпечатываясь в сознании рваными красочными мазками. — Олег! Оставь меня! ОСТАВЬ! Отведи меня домой! Я СХОЖУ С УМА, ПОНИМАЕШЬ⁈

Я зажмуриваюсь, пытаясь вырваться из этого кошмара, и вижу теперь не Углич, а лицо Виноны. Не искажённое расчётливой яростью хранителя, а то, самое первое — с бездонными, печальными глазами, полными тихой тоски. И этот святой образ не приносит успокоения, он становится последней каплей, добивающей меня. Она должна была любить меня, должна была быть собой, но ту, кем она оказалась, я не прощу и не приму.

Я чувствую, как Олег хватает меня за плечо. Его прикосновение уже не стальная хватка солдата, тащащего своё оружие, а сочувственное, человеческое. Я поднимаю на него взгляд, залитый слезами, слюной и отчаянием.

Олег смотрит на меня. Не на точку бифуркации, не на гибнущего царевича, чья судьба решается в считанных шагах от нас. А на меня. Я вижу собственное отражение в его глазах, а на лице — жалость. Искреннюю жалость к себе, ко мне, к миру.

Он видит, что я сломлен. И он сочувствует, но ещё он смиряется с гибелью своего мира. Именно в эту секунду Олег опускает меч. Гость молча кивает, его могучая челюсть сжата так, что я слышу хруст зубов.

— Хорошо, — тихо, почти шёпотом, произносит он. — Всё. Возвращаю тебя домой.

Царевич пал, и мир Углича с его предсмертными криками, солнечным светом и запахом свежей травы бесследно растворяется в оглушительной, умиротворяющей тишине и мраке.

Возвращаемся мы не прыжком, а падением. Из солнечного, наполненного криками ужаса Углича — в оглушительную, стерильную тишину. Я падаю на что-то твёрдое и прохладное и несколько секунд просто лежу, не в силах пошевелиться. Не открывая глаз, скольжу руками по знакомым шершавым ворсинкам ковра. Это мой ковёр, в моей квартире!

Прохлада воздуха смешивается с пыльным, но таким знакомым запахом моего дома. Здесь пахнет не гарью и не смертью, а разбавленной затхлостью закрытого помещения, старой бумагой и едва уловимыми нотами дешёвого одеколона Аркадия.

— Отдыхай, Фёдор. Не стану беспокоить тебя неделю, а затем мы поговорим.

Голос Олега звучит прямо над ухом, заставляя меня вздрогнуть. Гость стоит, глядя на меня сверху вниз, и его фигура кажется големом из другого, железного мира, случайно занесённым в эту примитивную реальность.

— А потом? Что мы будем делать потом? — хриплю я, с трудом отрывая лицо от ковра.

— Потом ты примешь решение, Фёдор. Захочешь — я оставлю тебя здесь насовсем. Будешь жить свою скучную, прекрасную жизнь. Вот только сможешь ли ты спать по ночам, зная, какое будущее нам предначертано? А можешь вернуться в строй и продолжить бороться вместе со мной. Хотя бы попытаться.

Он не ждёт ответа, просто разворачивается, и воздух за его спиной с тихим звуком схлопывается, оставив лишь лёгкую рябь, которая мгновенно рассеивается. Олег исчезает, а я остаюсь. Лежу на полу в центре своей гостиной и смотрю в потолок, чувствуя, как дрожь медленно отступает, оставляя после себя вакуум. Трещинка в виде дракона осуждающе смотрит на меня в ответ.

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем я могу пошевелить сначала просто пальцем, потом рукой. Я отталкиваюсь от пола, сажусь, оперевшись спиной о диван. Комната плывёт перед глазами. Всё осталось на своих местах: книжные стеллажи, телевизор, фотография на тумбочке. Но всё это кажется декорациями, дешёвой подделкой.

Как будто я возвращаюсь не домой, а на театральные подмостки, где разыгрывают пьесу под названием «Нормальная жизнь Фёдора».

Дверь в прихожую привычно скрипит.

— Федя?.. Это… это ты?

Голос Аркадия до смешного испуганный, тонкий, как струна. Я медленно, с хрустом в костях, поворачиваю голову. Он стоит на пороге, бледный, с растрёпанными волосами, в растянутом домашнем свитере. В одной руке он сжимает паяльник, как древний воин — единственное доступное ему копьё.

Увидев моё лицо, его собственное искажается гримасой, в которой смешивается облегчение, радость, ужас и неподдельная боль. Он бросает паяльник, и тот, звякнув, закатывается под стол.

— Господи! Ты! — Он прыгает передо мной на колени, хватает меня за плечи, ощупывая, будто проверяя, цел ли я. — Ты где был⁈ Я думал… я уже думал всё! Что ты к ней вернулся! Что тебя съели те твои временные черви! Я уже заявление в полицию хотел писать, да вспомнил, что про тебя никто, кроме меня, и не знает!

Он говорит без остановки, тараторит, и его слова, простые и бестолковые, становятся первым по-настоящему нормальным звуком, который я слышу за последнюю вечность. Они не несут в себе тяжести веков, груза решений и ответственности. Они о полиции и о том, что он жутко волновался.

— Арк… — я пытаюсь что-то сказать, но голос срывается в хрип.

— Молчи, молчи! — он встаёт, с силой, которой я от него не ожидаю, поднимает меня и тащит на кухню. — Сначала тебя в порядок привести надо. На тебе лица нет. Словно на том свете побывал.

«Почти», — мелькает у меня в голове, но я решаю не произносить это вслух.

Он усаживает меня на стул, втыкает вилку чайника в розетку и лезет в морозилку. Кухня завалена его коробками с деталями, проводами, платами. На столе красуется самодельный осциллограф, рядом валяются кусачки и катушка припоя. Этот привычный, дорогой моему сердцу хаос — полная противоположность стерильному порядку пещеры Олега. Здесь есть жизнь, шумная, неуклюжая, пахнущая паяльной кислотой и дешёвым кофе.

— Держи, — Аркадий ставит передо мной тарелку с огромной порцией пельменей. Они дымятся, распространяя простой, наваристый, до слёз знакомый запах. — Сам лепил от скуки, пока тебя не было.

Я держу вилку, и моя рука дрожит так, что железо противно звякает о фарфор. Я таращусь