Холоп по прозрению - Юлия Александровна Васильева

— Но стекло уже в трещинах, — глухо, но без прежней ярости возражает Олег. Он говорит, глядя на свои руки, будто впервые рассматривает их не как орудие, а как возможную причину беды. — Мой мир — и есть та самая паутина трещин, через которую уже не видно света. Мы не проверяем прочность, мы пытаемся заменить разбитое стекло. И да, я не знаю, выдержит ли рама, но я знаю, что жить в темноте больше не могу.

Они снова замолкают, но теперь это молчание не противостояния, а мучительных раздумий.

Они смотрят в одну пропасть с разных краёв, и каждый начинает смутно различать очертания другого на противоположной стороне.

И тут в тишине, столь напряжённой, что, кажется, вот-вот лопнут перекрытия, раздаётся новый, абсолютно бытовой и оттого гротескный звук. Громкое, настойчивое, живое урчание в животе. Все как по команде поворачивают головы к источнику. Аркадий, всё ещё сидящий на табуретке, съёживается и краснеет так, что видно даже в полутьме. Он судорожно сжимает живот руками, пытаясь заглушить это предательское звучание.

— Извините… — бормочет парень дрожащим от страха голосом, страхом не перед концом света, а перед социальным унижением невероятного масштаба. — Это нервы. Или голод, ели-то когда? — Он захлёбывается, понимая, что оправдания только усугубляют ситуацию, и переходит в контратаку отчаяния. — Я, может, сбегаю, вареников куплю? С картошкой? Или с вишней? Чтобы подкрепиться перед… ну, перед всем. — Он голосит, пытаясь заполнить космическую неловкость самым земным, что знает: едой и суетой.

Уголки губ Виноны складываются в улыбку, нет, в лёгкую, едва уловимую судорогу усталой попытки улыбнуться, которую она тут же подавляет, прикусывая губу. Олег же коротко, сухо фыркает, но реакция лишена всякого презрения, это жест узнавания привычек.

— Вареники, — произносит гость, качая головой, будто наблюдая самое нелепое и необъяснимое чудо во вселенной. — Посреди разговора о спасении или уничтожении самой ткани времени — обсуждение начинки для вареников.

— А что? — вдруг смелеет Аркадий, подмечая, что его не испепелили на месте. Его страх перед титанами начинает медленно таять, уступая место профессиональной обиде кулинара-любителя. — Силы нужны! Мозги, между прочим, работают на глюкозе! У Феди там после всех прыжков сахар в крови, я уверен, ниже плинтуса!

А вы… — он робко, но с вызовом кивает на Олега и Винону, — вы и так, наверное, светом питаетесь или хрональными волнами, но нам, простым смертным, подкрепляться надо! Не на пустой же желудок историю переписывать!

Этот наивный, абсолютно искренний и до абсурда практичный порыв — накормить всех в преддверии метафизического апокалипсиса — становится той самой тонкой, но прочной нитью, которая стягивает края пропасти.

Винона опускает голову, и её плечи слегка дрожат. Сначала я думаю — от подавляемого гнева или отчаяния. Но нет, это сдержанный, тихий, почти неузнаваемый смех. Смех над вселенским абсурдом, над собой, над всей этой невероятной ситуацией, где вареники оказываются сильнее вековой вражды.

— Он не совсем неправ, — выдыхает ведьма, поднимая на Аркадия взгляд. В глазах любимой я замечаю не всеведение, не печаль, а простую человеческую усталость и проблеск чего-то поразительно похожего на теплоту. — Наблюдение, расчёт и удержание паттернов времени требуют огромной энергии. Не той, что измеряется в калориях, но принцип тот же.

Олег долго и шумно вздыхает, сбрасывая остатки напряжения. Он откидывается на спинку кресла, подкладывая руки под голову, и мебель снова жалобно пищит.

— Ладно, вареники так вареники, — он смотрит на Аркадия уже без тени былого высокомерия. Взгляд прямой, оценивающий, но теперь в этой оценке странное, неуклюжее уважение к неоспоримому факту: этот маленький, испуганный человек, боясь до обморока, не сбежал. Он остался, и сейчас, в пиковый момент, его мозг, перегруженный непостижимым, выдаёт единственную знакомую ему программу заботы: накормить друзей. Это своя, чисто человеческая и оттого невероятно стойкая форма мужества. — Только с вишней. Если, конечно, найдёшь в такое время. И купи настоящей сметаны, пожирнее, устал я от синтетики.

Аркадий сияет как начищенный медяк. Его лицо озаряется такой серьёзной, почти героической решимостью, что это одновременно трогательно и смешно.

Он вскакивает уже не по-старому суетливо, а с внезапно обретённой целеустремлённостью солдата, знающего свою миссию.

— С вишней! И сметаны! Настоящей! Будет выполнено! Я мигом! — И он, на ходу натягивая куртку, бросается к двери. Мы слышим, как он на лестничной клетке чуть не спотыкается, что-то бурчит себе под нос, и затем его быстрые шаги затихают внизу.

В квартире снова остаёмся мы трое. Но воздух больше не режет лезвиями взаимных обвинений. Между нами не дружба — для этого слишком поздно и слишком много крови (пусть и чужой, давней) лежит между нами, не доверие — его и близко нет, но товарищество поневоле. Трезвое, горькое, выстраданное осознание того, что мы, такие разные — солдат из будущего, хранительница времени и бесполезный человек, — заходим в тупик, из которого можно выбраться, только сломав стену вместе, или не выбраться вовсе, похоронив себя под обломками.

— Значит, — боясь отпугнуть перемирие, осторожно начинаю я, — мы пытаемся.

Олег, не отрывая взгляда от потолка, кивает.

— Мы пытаемся.

Винона закрывает глаза, её длинные ресницы отбрасывают тени на бледные щёки. И наконец, девушка смиряется с возможными последствиями.

— На свой страх и риск. И на риск всего, что когда-либо было, есть и может быть. Без гарантий, без возможности отступить.

— Без вариантов, — добавляю я.

— Без вариантов, — соглашается Олег.

Так, в ожидании вареников с вишней и сметаны рождается наш хрупкий, безумный и, возможно, последний союз.

Аркадий возвращается не с пустыми руками, а с триумфом выжившего в ночном походе за провизией. Он водружает на стол две большие упаковки с подмигивающими ягодами на пачке и литровую банку со сметаной.

— С вишней! — торжествующе объявляет он, словно привёз не полуфабрикат из ближайшего супермаркета, а дипломатическую почту из параллельного измерения. — И сметана, как заказывали. Деревенская, судя по, ну, по кривизне банки.

Аркадий отправляется готовить ночной перекус, запрещая нам вмешиваться в процесс.

За вареники мы принимаемся с мрачной, деловой сосредоточенностью, словно это не еда, а ритуальная трапеза перед битвой. Даже Винона, после недолгого разглядывания вишнёвой начинки, словно оценивая её парадоксальную устойчивость в хрональном потоке, берёт вилку. Ест девушка с отстранённым, аналитическим видом, будто разлагает вкус на составляющие: кислота ягоды — метафора боли, сладость теста — иллюзия надежды.

— Значит, цель, — произносит Олег, когда первая голодная напряжённость