Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

Имс избежал беды, и даже в правление ходить не понадобилось. Ему удалось получить отпуск в октябре, самом желанном месяце.

– Я уеду завтра ночным почтовым, – сказал он Амелии Ропер вечером накануне отъезда.

Они сидели вдвоем в гостиной миссис Ропер. Крэделл в соседней комнате беседовал с миссис Лупекс, но поскольку с ними была мисс Спрус, надо полагать, у мистера Лупекса не было поводов ревновать.

– Да, – ответила Амелия. – Я знаю, как вы спешите в тот райский уголок. Я и не думала, что вы задержитесь на Бертон-Кресент хоть на один лишний час.

Амелия Ропер была девушка рослая, темноволосая – не красавица, потому что нос у нее был широкий, а подбородок – тяжелый, однако не лишенная женственной приятности. В ее карих глазах блестело недоброе озорство. Она была бойка на язык, но умела и разбранить, могла прикинуться голубкой, а могла и встопорщить перья, как хищная птица. Я готов признать, что Джону Имсу следовало держаться подальше от Амелии Ропер, однако молодые люди так часто делают то, чего делать не след!

– После года в Лондоне всегда хочется поскорее увидеться с друзьями, – сказал Джонни.

– С друзьями, мистер Имс! С какими друзьями? Думаете, я не знаю, кто это?

– Да, я думаю, вам неоткуда это знать.

– Л. Д.! – воскликнула Амелия, показывая, что о Лили говорят между собой люди, которым ее имя слышать не положено. Впрочем, возможно, на Бертон-Кресент знали лишь инициалы. И Амелия произнесла их таким тоном, будто само существование этих двух букв ее оскорбляет.

– Л. Д., легкие деньги, – сказал Джонни, прикидываясь остроумным мотом. – И я их люблю, только вот они меня не любят.

– Чепуха, сэр. Не говорите со мной так. Как будто я не знаю, кому принадлежит ваше сердце. Какое право вы имели так со мной говорить, если у вас есть Л. Д. в деревне?

В защиту бедного Джона Имса надо сказать, что он никогда еще не говорил с Амелией «так» в том смысле, какой подразумевали ее слова. Однако он написал ей роковую записку, о которой мы поговорим чуть позже, и это, возможно, было так же плохо – если не хуже.

– Ха-ха! – рассмеялся Джонни.

Однако смех его был притворный и натужный.

– Да уж, сэр, для вас всё хаханьки. Мужчине легко над таким смеяться – то есть ежели он совсем бессердечный, ежели у него в груди камень вместо плоти и крови. Я знаю, некоторые мужчины каменные и не испытывают чувств.

– Каких слов вы от меня хотите? Вы якобы все знаете, и я не смею вам перечить.

– Каких слов я хочу? Вы прекрасно знаете каких. Вернее, ничего я не хочу. Что мне до Л. Д.? Можете ехать в Оллингтон и делать, что вам вздумается. Только мне противно такое поведение.

– Какое поведение, Амелия?

– Какое?! Вот что, Джонни, я не позволю ни одному мужчине себя дурачить. Когда три месяца назад я приехала домой – лучше бы мне было не приезжать… – Тут Амелия сделала паузу, ожидая возражений, однако их не последовало, и она продолжила: – Но когда я приехала, я не думала, что в Лондоне сыщется мужчина, который заставит меня о себе думать. А теперь вы уезжаете, ничего мне толком не сказав. – И она достала носовой платок.

– Что я могу сказать, если вы все время меня браните?

– Браню! Я! Нет, Джонни, я вас не браню. Если между нами все кончено, просто скажите, и я до вашего возвращения отсюда уеду. У меня от вас тайн нету. Я могу вернуться в Манчестер, хотя по рождению мне ремеслом заниматься унизительно и не к такому я приучена. Если Л. Д. вам дороже меня, так и скажите. Я не буду стоять у вас на пути.

Л. Д. была ему дороже Амелии Ропер – в десять раз дороже. Л. Д. стала бы для него всем, Амелия Ропер – хуже, чем никем. Все это Джонни сейчас чувствовал и силился набраться храбрости, которая позволила бы ему вырваться на свободу.

– Скажите же, и между нами все будет кончено, – потребовала она, поднимаясь с места и вставая перед Джонни. – У меня есть ваше обещание, но я не хочу пользоваться своим преимуществом. Если Амелии не принадлежит ваше сердце, ей не нужна и ваша рука. Но я должна получить ответ.

Казалось, ему открывается легкий путь к избавлению, однако дама, вероятно, знала, что такому, как Джон Имс, предлагаемый путь вовсе не легок.

– Амелия, – выговорил он, не вставая с дивана.

– Что, сэр?

– Вы знаете, что я вас люблю.

– А как насчет Л. Д.?

– Если вам угодно верить любому вздору, какой вам наплел Крэделл, я ничего поделать не могу. Не моя вина, если вам угодно ревновать из-за двух букв.

– И вы меня любите? – спросила она.

– Конечно люблю.

При этих словах Амелия бросилась в его объятия.

Дверь между комнатами была открыта, и мисс Спрус, сидевшая в кресле напротив, вероятно, все видела. Однако мисс Спрус была тихонькая старушка, не склонная выражать удивление или радость, а поскольку она жила у миссис Ропер уже двенадцать лет, то, вероятно, была хорошо знакома с обыкновениями ее дочери.

– Вы будете мне верны? – спросила Амелия в миг объятия. – Верны мне навеки?

– О да, само собой, – ответил Джон Имс.

Тогда она его выпустила, и они вместе вошли в соседнюю комнату.

– Ах, мистер Имс, вы очень вовремя! – воскликнула миссис Лупекс. – Мистер Крэделл говорит такие странные вещи.

– Странные! – возмутился Крэделл. – Мисс Спрус, скажите, я говорил что-нибудь странное?

– Если и говорили, я не заметила, – сказала мисс Спрус.

– А я заметила, – настаивала миссис Лупекс. – Холостяк не должен спрашивать у замужней женщины, шиньон у нее или свои волосы, ведь правда, мистер Имс?

– Я никогда не обращал внимания, – сказал Джонни безо всякого намерения съехидничать.

– Еще бы, сэр, – ответила дама. – Мы все знаем, куда направлены ваши взоры. Вот если бы вы, дорогая, надели шиньон, кое-кто очень скоро обратил бы внимание, не так ли, мисс Спрус?

– Наверное, – согласилась старушка.

– Если бы шиньон шел мне так же, как вам, миссис Лупекс, я надела бы его завтра, – сказала Амелия, не желая сегодня ссориться с замужней дамой. Впрочем, миссис Лупекс и мисс Ропер далеко не всегда были друг с другом так любезны.

– А Лупексу нравятся шиньоны? – спросил Крэделл.

– Даже надень я шлем с перьями, он едва ли заметил бы разницу, да и если бы я вовсе лишилась головы, тоже. Вот что бывает, когда люди