Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

– Я не понимаю, что с тобой, – сказала Лили своему милому.

– Мы прошли больше пятнадцати миль и…

– Какие же вы, лондонские джентльмены, изнеженные! Больше пятнадцати миль! Для дяди Кристофера такая прогулка – ничто.

– Дядя Кристофер сделан из более крепкого материала, – ответил Кросби. – Такие люди рождались лет шестьдесят-семьдесят назад.

Они прошли через поля Груддока, через выгоны, к Большому дому, где встретили стоящего на крыльце сквайра.

Прогулка вышла совсем не такая приятная, как они задумывали, договариваясь о встрече. Кросби пытался развеселиться, но тщетно, и Лили, недовольная его угрюмостью, по большей части молчала. Бернард и Белл не разделяли их настроения, однако Бернард и Белл вообще были, как правило, менее разговорчивы.

– Дядя, – сказала Лили, – они ничего не настреляли, и вы представить не можете, как они из-за этого убиваются. А виноваты во всем гадкие куропатки.

– Для тех, кто умеет охотиться, куропаток тут вдоволь.

– Собаки совсем не слушались, – заметил Кросби.

– Меня они слушаются, и Динглса тоже, – ответил сквайр. (Динглсом звали его егеря.) – Вы, нынешние молодые люди, ждете, что собак выдрессируют выполнять за вас всю работу. Для вас ходить в поисках дичи чрезмерно тяжелый труд. Девушки, если вы не поторопитесь, то опоздаете к обеду.

– Мы сегодня вечером не придем, – ответила Белл.

– Отчего так?

– Мы останемся с маменькой.

– А отчего вашей матушке не прийти с вами? Пусть меня отстегают, если я понимаю. Казалось бы, в нынешних обстоятельствах она должна быть рада видеть вас вместе как можно чаще.

– Мы достаточно часто вместе, – ответила Лили. – А что до маменьки, полагаю, она думает…

И тут она осеклась, поймав умоляющий взгляд Белл. Лили намеревалась в сердцах привести для матери какое-нибудь извинение – такое, чтобы точно разозлить дядюшку. У нее было обыкновение ему дерзить, поэтому он был расположен к ней меньше, чем к ее более сдержанной сестре. Сейчас он круто повернулся и ушел в дом; молодые люди, коротко попрощавшись, последовали за ним. Девушки вернулись через мостик одни, чувствуя, что вторая половина дня прошла неудачно.

– Не надо было его раздражать, Лили.

– А ему не надо дурно говорить о маменьке. Тебе как будто бы все равно, что он говорит.

– Ах, Лили!

– Нет, правда. Я так на него злюсь, что не могу сдержать язык. Он считает, раз здесь все его, он может говорить, что захочет. Почему маменька должна ходить туда в угоду его фанабериям?

– Можешь не сомневаться, маменька будет поступать так, как считает правильным. Характер у нее тверже, чем у дяди Кристофера, и она ни в чьей помощи не нуждается. Однако, Лили, ты не должна говорить, будто я не забочусь о маменьке. Я знаю, ты говорила не всерьез.

– Конечно не всерьез.

И девушки присоединились к матери в их скромной обители, а мы вернемся к мужчинам в Большом доме.

Кросби, уйдя переодеваться к обеду, впал в один из тех приступов меланхолии, о которых я упоминал. Неужели он погубит все, чего добился за прошлые годы своей до сих пор успешной жизни? Или, вернее, неужели он уже погубил все, чего достиг? Брак с Лили, считать его благом или несчастьем, был уже делом решенным и сомнению не подлежащим. Отдавая Кросби должное, я должен сказать, что в своих страданиях он по-прежнему старался думать о самой Лили как о величайшем сокровище – сокровище, которое должно восполнить его утраты и, возможно, действительно восполнит. Однако утраты были очень велики. Ему придется отказаться от клубов, от модного света, от всех своих достижений и удовольствоваться простой и скучной семейной жизнью на восемьсот фунтов в год в маленьком доме с кучей детишек. Не к такому элизию он себя готовил. Лили мила, чрезвычайно мила. «Самая милая девушка, какую мне доводилось встречать», – говорил он себе. Что бы ни случилось, отныне ее счастье – главная его забота. Однако теперь Кросби опасался, что для него самого плата будет чересчур велика. «Я сам виноват, – мысленно говорил он, ибо в этом разговоре с самим собой пытался быть благородным. – Я готовил себя к другому… как глупец. Разумеется, я буду страдать… ужасно страдать. Но она никогда об этом не узнает. Милое, нежное, невинное существо!» Затем он стал думать о сквайре, считая, что мужественное и бескорыстное отношение к Лили дает ему право негодовать на ее дядюшку. «Я прямо выскажу ему свое мнение, – говорил себе Кросби. – Хорошо Дейлу говорить, будто со мной поступили честно. Нечестно заманивать жениха для племянницы, внушая тому ложные надежды. Разумеется, я думал, он что-нибудь за ней даст». И, решив, что благородно не бросит Лили, раз уж обещал на ней жениться, Кросби попытался утешиться мыслью, что может по крайней мере позволить себе еще два года холостяцкой жизни в Лондоне. Невесты без гроша за душой знают, что должны ждать. Да Лили и сама ему говорила, что ничуть не торопится. Значит, ему не нужно прямо сейчас выходить из «Себрайтса». Так он старался утешить себя, не оставляя, впрочем, решения сегодня же вечером поговорить со сквайром о приданом Лили.

А о чем же думала в ту же самую минуту Лили, когда тоже совершала некие мелкие перемены в своем туалете перед простым обедом в Малом доме?

«Я плохо себя с ним вела, – говорила она себе. – Я все время плохо себя с ним веду. Я забываю, скольким он для меня жертвует, а когда он на что-нибудь досадует, я, вместо того чтобы его утешить, дуюсь и огорчаю его еще больше».

И Лили обвинила себя, что недостаточно его любит – не показывает ему всю безграничность своей любви. У нее была своя теория, что, поскольку девушка не должна выказывать мужчине предпочтения, пока он не получит на это полного права, то уж потом-то, когда право это получено, она должна изливать свою любовь безо всяких ограничений. И все же, когда пришло время воплотить теорию в жизнь, Лили чувствовала, что не вполне ей следует. Она невольно проявляла сдержанность и напускала на себя равнодушие, даже понимая, что не права. Вот и сегодня она ушла, не протянув жениху руки и не заглянув с нежностью ему в лицо, за что теперь горько себя корила.

– Если я буду так себя вести, он меня возненавидит, – вслух сказала она сестре.

– Это было бы очень печально, – ответила Белл, – но я такого не вижу.

– Будь ты помолвлена, ты вела бы себя гораздо лучше. Ты бы говорила ему мало, но каждое твое слово было бы наполнено нежностью.