Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

Глава 6. Февраль 1943 года. Льеке

Дом содрогнулся от рева мотора, и Льеке с Тоби, подбежав к окну, прижались друг к другу при виде угрожающего черного автомобиля снаружи. Неужели их время пришло? Неужели они пережили долгую голодную зиму, чтобы быть арестованными в момент, когда весна наконец-то дохнула теплом на Салоники?

Дверца машины распахнулась, и они приготовились увидеть гестаповцев в кожаных плащах, но вместо них на землю ступил совсем другой человек, а потом еще двое, покачиваясь на слабых ногах и озираясь по сторонам в изумлении, не решаясь улыбнуться.

– Мама! – закричала Льеке. – Папа!

Они с Тоби кинулись к дверям, на крыльцо, навстречу родителям и деду, не в силах поверить, что те вернулись.

– Что они сказали? – тараторил Тоби, пока машина отъезжала. – Почему отпустили вас? Вы теперь в безопасности?

Ответ на последний вопрос Льеке знала и так: никто не был в безопасности в городе, где заправляли сумасшедшие, – но она оставила его при себе.

– Они ничего не объясняли, – ответил папа, – просто сказали, что мы свободны. Мы не стали спрашивать почему. Это не имеет значения.

– Вот уж точно, – подтвердила Сигрид, и они прошли внутрь. – Наконец-то мы дома, все вместе. И здесь полный порядок. Ты отлично справилась, дочка.

Она дернула за кончик косынки у Льеке на голове.

Льеке стащила ее с головы.

– Петрос ушел в горы, – объявил родителям Тоби. – Хотел, чтобы мы тоже пошли, но мы сказали, что не можем, пока вас не освободят. И вот вы свободны. Ура!

– И дома, – твердо добавил Николаус, со вздохом удовольствия опускаясь в кресло. – С какой стати нам жить в горах, когда у нас есть этот прекрасный дом, который вы так здорово для нас сохранили?

– С такой, что в городе новое начальство, – ответил Тоби. – Нацистская верхушка. Все говорят, они приехали внедрять новые Нюрнбергские законы. Я точно не знаю, что это такое, но для евреев они точно плохие.

Николаус поморгал, растерявшись, и Льеке жестом показала брату молчать. Сигрид усаживала Тобиаса на диван. Он выглядел совсем слабым и перепуганным.

– Не будем сейчас обо всем этом волноваться, – сказала Льеке, хотя волновалась постоянно. – Давайте я вас покормлю. Еды немного, но у нас остался хлеб и козий сыр и я могу открыть банку оливок из кладовой.

– Великолепно! – кивнула Сигрид. – А я схожу за шампанским.

Она поцеловала Льеке в щеку и переливчато засмеялась, уходя в сторону лестницы. Льеке прекрасно помнила этот смех, доносившийся со всех вечеринок в их доме, – сегодня он прозвучал сухо и непривычно.

– Давайте поедим на нашей террасе.

Обычно в это время года они на террасу еще не выходили, поскольку февральский ветер с моря оставался холодным, но Льеке бросилась снимать с вешалок пальто и расставлять стулья, потому что поняла: мечты мамы об этой террасе помогли ей продержаться в заключении и праздник в кругу семьи должен был вознаградить ее за страдания. Льеке старалась не обращать внимания, как ее родители прихрамывают и морщатся. Она усадила их на стулья и принесла для дедушки покрывало, а еще – его запасную тирольскую шляпу, потому что его любимая сгинула в тюрьме. Старик казался почти прозрачным и утирал слезящиеся глаза, когда они обнимали его.

Наконец все расселись, и Сигрид передала папе бутылку шампанского. Он улыбнулся и спросил:

– Может, Тоби, который все это время был хозяином дома, откроет ее?

– Вряд ли я был хозяином, папа, – ответил Тоби на это. – Все делала Льеке.

– Неправда! – запротестовала она. – Мы все делали вместе и…

– Тогда ты возьми, Льеке! – резко сказал отец.

Она вздрогнула. Папа никогда не повышал голос. Но тут Льеке увидела, как у него дрожат руки от тяжелой бутылки, и все поняла.

– С удовольствием! – воскликнула она с преувеличенной веселостью и подхватила бутылку – очень вовремя, ведь никак нельзя было допустить, чтобы шампанское разбилось. Это всего лишь дурацкая бутылка вина, – напомнила она себе, но все-таки это было нечто большее: символ того, что их семья была единой и однажды станет такой снова. Хотя когда это произойдет, трудно было сказать.

Сосредоточенно прикусив язык, Льеке сняла с бутылки проволоку – она много раз видела, как это делает папа, – потом потянула пробку, и та с радостным хлопком улетела в море. Пробка приземлилась на воду, и из бутылки хлынула пузырящаяся пена. Льеке запаниковала, что шампанского не останется, но Тоби уже подставлял бокалы, и она стала наливать в них ароматную жидкость.

– Видишь, – ласково обратилась она к нему, – мы все делаем вместе.

– И всегда будем, – торжественно ответил Тоби.

– За свободу! – провозгласил Николаус, успевший взять себя в руки.

Они чокнулись бокалами и отпили вина. Шампанское было сладким, и Льеке искренне наслаждалась им, хотя и боялась, что время за тюремными стенами исказило представление родителей о свободе – поскольку ее точно не было в Салониках весной 1943 года.

Не прошло и недели, как новые распоряжения загремели из динамиков на площади и запестрели на страницах единственной в городе газеты. Всем евреям приказано носить желтые звезды и переселиться в «особые кварталы». Звезды, десяти сантиметров в диаметре, будут продаваться в «арийских» магазинах с завтрашнего дня, их следует приобрести и пришить до заката солнца.

Это уже было достаточно плохо, но куда хуже оказалась карта «особых кварталов», где им позволялось жить. Первым был нищий еврейский район в западной части города, возле железнодорожного вокзала Барона Хирша, а второй – квартал среднего класса на востоке. Ресторан Наоми находился во втором; дом Льеке – ни в одном из перечисленных.

– Они не могут просто выгнать нас, – плакал Тоби. – Не могут же, папа? Правда не могут?

– Они могут делать что пожелают, – печально отвечал отец. – Они – победители.

– Ненадолго, – гневно возразила Льеке. Она взяла в привычку слушать секретное радио с тех пор, как осталась в доме за хозяйку, и знала, что немцы проигрывают войну. Американцы присоединились к британцам в Северной Африке, и как только на Средиземноморье установится хорошая погода, они наверняка придут за Гитлером – через Италию или, может, через Грецию. Если это произойдет, Греция через пару месяцев будет свободна.

– Нам надо продержаться, – сказала она отцу. – Не высовываться, а тебя хорошо кормить и дать тебе набраться сил.

Николаус не утратил коммерческой жилки и сейчас покупал для них на черном рынке продукты и лекарства, несмотря на астрономические цены: он говорил, что нацисты все равно отберут у них все деньги, поэтому лучше потратить их самим, пока есть возможность. Свой бизнес он перевел на имя партнера-христианина, а Сигрид под покровом темноты закопала свои драгоценности в цветочной клумбе. Но дом, их дорогой дом, спрятать было никак нельзя.

Николаус пошел разузнать, что можно сделать, но вернулся серый от усталости и разочарования. Приказ