Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
— Но зато ночью полный порядок… — сказал Андрес, отчетливо выговаривая слова.
— О, ночью проще всего. Проблемы Хуана начинаются в тот момент, когда мы просыпаемся. Попроси его почитать стихи, которые он написал на этой неделе, и сам увидишь. Я стараюсь вытащить его на улицу погулять, тащу сюда; я считаю, ему это нужно. А вчера вечером он, засыпая, сказал мне: «Дом проваливается». И замолчал, но я знаю, он не спал. Зачем я тебе все это рассказываю?..
— Ни за чем, просто надо рассказать — и все. Куда они нас ведут? А, в ресторан напротив стадиона. Стихи, стихи, все кончается ими.
— Все начинается, — умно вставила Клара.
— Я не это имел в виду. Заметь, сегодня, да и каждый раз, когда встречаемся, мы только и говорим о том, что пишем и что читаем.
— И очень хорошо.
— Ты думаешь? Всерьез считаешь, что у нас есть право?
— Объясни, что ты имеешь в виду, — сказала Клара. — Я не понимаю.
— Объяснение будет более литературным, чем вопрос, — печально ответил Андрес. — По правде говоря, я не очень хорошо знаю, что хочу спросить. Вопрос рожден злостью, злостью интеллигента на своих коллег и на самого себя. И страшным подозрением, что все это — паразитизм, никому не нужное занятие.
— Ты говоришь как раскаявшийся гаучо, — пошутила Клара.
— Постарайся меня понять. Я не отрицаю основания и права быть интеллигентом. Стихи у Хуана — очень хорошие, мой дневник и мои статьи — тоже очень хорошие. Но, Клара, заметь, ведь, по сути дела, и он, и я — все мы слишком чванимся тем, что делаем. Иногда тем, что делаем, а бывает, и самим фактом делания. Я пишу. Хочется парировать коротким и высокомерным английским «so what»[18].
— Но так нельзя ставить вопрос, — сказала Клара. — Важно знать, что пишется. И только после этого судить. Вот Валери мог сказать: Я пишу. А тебе приходилось слышать от него такое?
— Нет, — мирно ответил Андрес. — Я думаю, ты права. Однако сколько разговоров вокруг, обмениваются друг с другом страничками, а за столиками в кафе только и слышно: книги, книги, книги, премьеры, картинные галереи… Вот тут-то и начинается подмена, предательство.
— Тебе остается лишь добавить: «предательство реальной действительности, жизни, действия» — и ты готов для любой карьеры.
— Ну, разумеется, слова, слова, слова… Но я хотел сказать другое. Меня беспокоит качество нашего интеллектуализма. Он отдает сыростью, как сегодняшний воздух.
— Но ты же пишешь дневник, — сказала Клара, защищая Хуана.
— И от дневника тоже несет туманом. Дело в том, что мы глотаем этот грязный, волглый воздух и запечатлеваем его на бумаге. Мой дневник похож на липучку для мух, мерзкая патока, в которой застряли и подыхают массы крошечных живых существ.
— Это уже кое-что, да будет тебе известно, — сказала Клара, которой в детстве нравилось играть в медсестру.
Андрес пожал плечами, крепче взял ее под руку и испытал смутное успокоение. Похоже, в этой ночи найти утешение было нетрудно.
— Я не согласен, — сказал репортер. — Да, Стелла, я бы съел gras-double[19] и вам советую то же самое. Здесь подают замечательное энтомологическое ассорти, потрясающую вкуснятину.
— Gras-double, — сказал Андрес. — А мне — ветчину. Итак, ты не согласен.
— Не согласен. Я считаю: нас не много и мы не много можем; интеллигенция и разум сами выбирают себе зоны на земном шаре, и Аргентина в эти зоны не попала.
— Чисто профессиональное искажение зрения, — сказал Хуан. — Поскольку ты принадлежишь к тем, кого мой тесть называет людьми слов, ты забываешь о людях цифр. У нас разум и интеллигенция сосредоточились в точных науках. Мы целыми днями спорим, отказывая аргентинцам в творческих возможностях, не замечая, что наша область — лишь одна из многих и что есть другие люди, которые тоже работают и делают свое дело. Хороший биолог, наверное, расхохотался бы от души, услыхав наше попискивание. Потому что мы даже не кричим, а пищим, как мыши. Передай мне половинку грейпфрута.
— Дорогой мой, — сказал репортер, — ни тебя, ни меня нет в тех, других, областях, и мы с тобой не знакомы с биологией, чтобы рассудить, действительно ли в ней все обстоит так хорошо. Однако то, что доступно моему зрению, не представляется мне вещами из другого мира. И даже делая скидку на то, о чем ты сказал, я продолжаю утверждать, что Аргентина — страна созерцателей, страна праздных зевак, которые, обладая короткой памятью, всегда готовы верить тому, что видят их глаза, и доверяться словам, которые слышат. Пять-десять тысяч человек, глазеющих на курбеты Лабруны, — это и есть Аргентина. А заодно можно представить себе пропорцию между бесполезными людьми и творческими. Ты мне скажешь, что у нас есть замечательные поэты, и будешь прав. Я уже говорил, что поэзия — вовсе не достоинство человека, а фатальное свойство, которым он страдает. У нас уйма людей, обуреваемых поэзией, а я тебя прошу, пересчитай, сколько у нас активных творцов, другими словами, интеллектуалов, одаренных умом.
— Что ты заладил? — сказал Хуан. — И почему вдруг такое значение придаешь уму? Что такое ум? Аргентинец или, скажем, портеньо, которого я знаю и с которым живу бок о бок, всегда был умен. Творчество рождается из нравственности, а не из ума.
— Ой, — сказала Клара, — но одно о нас можно сказать наверняка: мы — вялый народ.
— Вот именно, вялый, без напора. Что характерно для портеньо: у него, как правило, блестящие идеи, но они совершенно оторваны от жизни, они — вне контекста, возникают ни на чем, и применения им нет. А более упорядоченное мышление рождает идеи, которые влекут за собой другие идеи, и в результате складывается целостная картина. Прости меня за такую терминологию, но, по-моему, этот образ наиболее точен. Словом, нам не хватает системы (назовем эту систему свободой или системой во имя свободы), и этот нравственный недостаток серьезнее, чем какой-либо другой. Мы растрачиваемся на бумажных змеев, а какой-нибудь профессоришка из Лиона или Бирмингема за несколько недель методической работы