Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
— Смотри, что стало с площадью Двадцать Пятого Мая, — сказал ему Андрес многозначительно. — Помнишь, какая она была, эта площадь?
— Конечно, помню, — сказал Хуан. — Ничего не оставили. Спасибо еще, молочные бары не тронули. А придет кому-нибудь в голову, что молоко неприлично, прикроют и эти.
— А оно неприлично, — сказал Андрес. — Не в такой, конечно, мере, как гелиотропы, те вообще — фаллические символы. Девочки, на углу выходим.
— Выходим, — сказала Клара. Ей трудно было продвигаться из-за Стеллы. «Просит дорогу тоном монахини-послушницы, чудом оказавшейся на арене для боя быков, — подумала Клара. — В трамвае, если не умеешь работать локтями, учись управлять людьми голосом». Через голову уборщика она передала Хуану пакет с капустой и вышла из трамвая; Стелла — за ней. Когда Хуан был уже на подножке, трамвай рванул и стал заворачивать на улицу Коррьентес. Коррьентес была залита светом; в двух шагах от уничтоженного бедного китайского квартала весело начинался добропорядочный город для добропорядочных семейств: красный колпак почтового ящика, маленькое кафе, мягкий тобогган, который унесет тебя к луна-парку и принесет столько захватывающих дух впечатлений, сколько монет ты отвалишь за это удовольствие.
Репортер слушал «London again»[14] и вспоминал множество милых его сердцу вещей — от лавандового лосьона до мелодий Эрика Коутса. Аппарат «вюрлитцер», предмет эсхатологический, таил в себе угрозу самб и матчишей, и потому репортер предпочитал сидеть рядом с ним в ущерб собственным барабанным перепонкам и бросать в щель новые и новые монетки, чтобы выдавал только «London again» и еще простенькое танго —
Какою, Милонгита, ты была в расцвете, Фартовее девчонки я не встречал на свете —с проигрышами в левой руке, а из-под вздохов мехов — отрывистые звуки рояля, четкий ритм; репортер взмахом пальца ответил на приветствие, посланное ему издали Андресом Фавой, который появился с подружкой и еще одной парой (кажется, это были Хуан с Кларой), а сам продолжал размышлять в духе Хуана Д’Арьенсо над требованиями пианолы, канарейки, соловья…
А ИМПЕРАТОР УМИРАЛ (по вине соловья, вот именно, сеньор).
— Разменяйте мне песо на монетки по двадцать, — сказал репортер. — Если этот негр с грязными глазами захватит «вюрлитцер», готов поклясться, он поставит чамамес[15]. Их три в репертуаре да еще чакареры. «Ненавижу фольклор, — заверил он себя. — Фольклор мне нравится только чужой, другими словами, свободный и для меня необязательный, не тот, что навязывает мне зов крови. Вообще зов крови тошнотворен. Сейчас опрокинут по рюмашке — и пойдут разговоры. Если бы один Андрес, а то еще с женой, а она чудовищна. Что же поставить?» Список был длинный, в две колонки. Он выбрал пластинку «One O’clock Jump»[16]. И тут подошли Хуан с Кларой.
Андрес со Стеллой у стойки хрустели жареным картофелем и смотрели, как репортер здоровался, а потом придвигал стулья. Клара с интересом разглядывала внутренности «вюрлитцера».
«Молох из кондитерской, — подумал Андрес. — Монетки приносятся в жертву толстопузому горластому божку. Ваал, Мелькарт, распутные животные, выловленные в музыке. О репортер, ты достоин сожаления». Он очень любил репортера, своего товарища по ночным зрелищам боксерских состязаний, поздним посиделкам в кафе, по диалогам о любви, о газетных статьях о грибках, —
репортер спокойный парень, у него маленькая квартирка за четыреста песо на Алсине и повадки настоящего портеньо: не лезь ко мне, и плевать я на все хотел; повадки человека, живущего в этой стране, а она —
несчастная страна, тут все в порядке до выборов, а дальше — как сказать(это танго они, бывало, насвистывали вместе, когда встречались раньше, еще до Стеллы, до этого его падения в сегодняшнюю жизнь — «Осторожно, — сказал себе Андрес, — не надо поддаваться словам. В сегодня падают все и всегда»).
— Пошли, старуха, поболтаем с репортером.
— Иди, я доем картошку: ужасно вкусная, — сказала Стелла.
Когда он добрался до столика, все трое уже удобно устроились, а «вюрлитцер» опасно молчал.
— Вы поглядите на этого парня, — сказал репортер, сжимая ему руку словно гаечным ключом. — Че, и тебе не стыдно смотреть мне в глаза? Пропащий ты человек, чтоб пиджак у тебя был весь в карманах, а в каждом кармане — отсыревшая сигарета, фальшивая ассигнация и шариковая ручка —
— кошмар нашего времени.
— От такого и слышу, — сказал Андрес. Они довольно переглянулись. А Клара с Хуаном развлекались, глядя на них.
— Когда вы ужинаете? — спросил репортер.
— Сейчас. Но сперва заморим червячка. Сегодня особый вечер, знаешь, завтра ожидаются большие события.
— Большие события всегда ожидаются, но никогда не происходят, — сказал репортер, который умел быть blasé[17] в нужный момент.
— Нет, происходят, — сказал Андрес. — Просто они происходят не с тобой. Завтра Клара с Хуаном сдают решающий экзамен. В девять вечера.
— Не вижу в этом ничего значительного, — сказала Клара.
— Разумеется, поскольку это касается тебя. А для нас с репортером это значительное событие. Не каждый имеет друзей, которые стоят на пороге события, тем более такого, как решающий экзамен. Надо этот факт несколько приподнять и придать ему исторический смысл. Представь себе заголовок: «КАТАСТРОФА В ЕГИПТЕ: СГОРЕЛИ