Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
— Вот так иногда рассуждал Абель, — сказал Хуан. — Само имя обрекало его быть тучной жертвой. Может, потому он и ходит с таким видом, потому спит и видит поменять роль и строит из себя злодея.
Андрес ничего не ответил. Они пошли вниз по Кангальо, жар дышал в лицо.
— Осторожней с пакетом, — попросил Хуан, нагоняя девушек. — Лучше дай его мне, Кларита, ты, моя дорогая, на улице — сущее бедствие.
Хуан снова поравнялся с Андресом. Стелла предложила пойти куда-нибудь, где мясо жарят на парилье, и перекусить. Они дошли до Сармьенто, собираясь сесть на 86-й трамвай, но Клара захотела позвонить домой, и вся компания остановилась на углу ждать ее. Андрес пытливо смотрел на Хуана.
— Ты — потрясающий тип. А не надо вам пойти позаниматься?
— Нет, я лучше выпью литр вина и поболтаю с тобой. Мы стали редко встречаться, почти как близкие друзья.
— Спаси нас Бог от этого, а тебя пусть заодно спасет от плоских парадоксов. Ничего не чувствуешь в воздухе?
— Туман, золотце мое, — сказала Стелла. — В этот час всегда поднимается туман.
— Ах ты моя ненаглядная. В этот час поднимаются одни только проститутки и танцовщицы. Но туман, пожалуй, действительно есть.
— В центре всегда сыро, — зачем-то сказал Хуан.
— Одежда к телу прилипает, — сказала Стелла. — Я сегодня проснулась и подумала даже, что простыни мокрые.
— Когда ты просыпаешься, будильник истекает кровью. Когда ты просыпаешься, на часах без двадцати двенадцать. А простыни — хоть выжимай, любовь моя, когда ты просыпаешься, — сказал Андрес. — Я дарю эти слова для болеро тебе, любительница кандомберо, порадуй свое сердце.
Стелла, довольная, ущипнула его за ухо и звонко шлепнула.
— Когда я просыпаюсь, — сказал Хуан, — я принимаю срочные меры, чтобы опять заснуть.
— Как говорится, закрываешь глаза на суровую действительность, — сказал Андрес. — А теперь задумайся вот над чем, это важно. Ты говоришь, что тебе хочется заснуть снова, и ты стараешься заснуть. Но ты ошибаешься, если думаешь, будто таким образом возвращаешься к самому себе и как за каменной стеной прячешься за тем, что отгораживает тебя от внешнего мира. Спать — значит всего-навсего затеряться, и, стараясь уснуть, ты стараешься убежать от всего.
— Я знаю, это короткая, легкая смерть без последствий, — сказал Хуан. — Но в том-то, старик, и величие сна. Каникулы от самого себя — не видеть ничего вокруг и самого себя не видеть. Замечательно, че.
— Может быть. Человек присасывается к себе, как пиявка, так что даже в полусне не причинит себе вреда. Я, например, всегда в четыре утра встаю попúсать, поскольку привык допоздна тянуть мате. И когда я снова залезаю в постель, я замечаю, что тело само («Ищет тепленькое местечко!» — крикнула Стелла), вот именно, дорогая, ищет тепленькое местечко, ищет свой отпечаток, понимаешь, свой теплый живой след. Ноги ищут теплый уголок, человека тянет забиться в свою теплую норку… И ничего не поделаешь, старик, недаром мы считаем, что А есть А.
— Единственное, что ищет прохлады, — это голова, — сказал Хуан. — А это доказывает, что голова есть думающая часть человеческого существа. Вон Клара идет, а там, кажется, и восемьдесят шестой.
Трамвай словно повис сам на себе — так ковыляет женщина, нагруженная свертками и пакетами. Хуану (который пристроился в углу и завладел окошком благодаря непонятно как вспыхнувшему азартному столкновению, которые всегда происходят при конфликте разнонаправленных волевых усилий и почти всегда разрешаются по воле случая, «а ты стоишь, как стояла, — думала Клара, — в то время как здоровенный оболтус радостно захватывает место»), Хуану нравилось смотреть на туман за окном и на огни, которые, будто стремительные ягуары (но как красиво, как красиво!), мелькали по запотевшему стеклу. Как всегда, стоило ему войти в трамвай, им овладевало чувство отрешенности и покоя. Он вручал себя трамваю, и тот обплывал город медленно, часть за частью, со многими поворотами, остановками и резкими рывками. Туман усиливал ощущение пассивности и помогал соскользнуть в короткую пятнадцатиминутную нирвану длиною в десять кварталов, которые настоящий портеньо никогда не пройдет пешком, если этого можно избежать. Древо бодхи[13] Будды звалось 86-м. С точки зрения каббалистики, 86 составлено двумя четными цифрами и делится на 2 = 43. И в кармане у него была как раз одна пачка сигарет, однако КУРИТЬ ЗАПРЕЩЕНО, ПЛЕВАТЬ ЗАПРЕЩЕНО. Под древом бодхи.
«Как мало надо человеку, — подумал он. — Можно даже без поцелуя. Совсем мало. Чашечка кофе, сваренного с минимальным священнодействием, насекомое, заснувшее на книжной странице, старый аромат духов. Да почти что ничего…» Каждый раз, намереваясь затеряться под сенью древа бодхи, он соглашался стать трамвайно-счастливым на несколько кварталов.
Многочисленное и деятельное семейство сошло на второй остановке, Стелла предприняла необходимые усилия, чтобы перекрыть подступы к освободившейся скамейке, и пропустила Клару к окошку. Обе радостно улыбались, как обычно улыбаются люди, которым удалось-таки хорошо устроиться в переполненном трамвае (тема для моралистов). Они пытались разглядеть улицу за окном, но из-за тумана видно было не много.
— Как ужасно выглядит в темноте театр «Колон», — сказала Клара, протирая запотевшее стекло.
— Уф, я уж думала, старухи никогда не сойдут, — сказала Стелла. — Я так устаю стоять в трамвае, даже если ехать всего десять кварталов. Представляешь, Андресу пять лет назад предложили «моррис» за четыре тысячи песо, а я ему сказала, лучше подождать, что скоро, наверное, будут продавать американские автомобили, и дешевле.
— Одним словом, сунула нос куда не следует, дорогая. В этой стране идеи не реализуются.
— Но все так говорили.
— Тем более. Но Андресу его «моррис» наверняка уже осточертел бы, или еще хуже: вас обоих переехал бы грузовик с прицепом. Представляю его в машине: бросит руль и станет рисовать что-нибудь на ветровом стекле.
— Вот и его мать то же самое говорит. Но сначала все-таки всегда надо попробовать.