Том 3. 62. Модель для сборки. Рассказы - Хулио Кортасар
— Нет, это другое, — ответила девушка.
— Поверьте, вы же сами видели.
— Не о чем тут говорить, — понурилась девушка. — Простите, это я во всем виновата.
Конечно, это была игра, но вот только почему ему было так невесело, почему он чувствовал, что это не игра вовсе, хотя ничем иным это не могло быть, даже подумать нелепо, чтобы это могло быть чем-то иным.
— Нет, пусть уж они будут виноваты, — сказал Лучо, отодвигая руку, чтобы подчеркнуть слово «они», чтобы заклеймить обхвативших поручень преступниц, молчаливых, затянутых в кожу, притаившихся на поручне.
— Это совсем не то, — сказала девушка. — Вам только кажется, но это совсем не то.
— Правильно, всегда кто-то начинает первым.
— Да, всегда. Кто-то.
Это была игра, и оставалось лишь подчиниться правилам и стараться не думать, что это может быть чем-то другим, какой-то безнадежной правдой. К чему выставляться чудаком — лучше уж продолжать, если оно само так складывается.
— Вы правы, — сказал он. — Надо принять меры, запретить им, наконец.
— Не помогает, — ответила девушка.
— Верно, стоит зазеваться — и результат налицо.
— Да, — сказала она, — хоть вы и шутите.
— Нет, нет, я серьезно, как и вы. Посмотрите-ка на них.
Коричневая перчатка легонько коснулась маленькой, черной, которая притихла на поручне, обняла ее одним пальцем за талию, потом отпустила и, отъехав на другой конец, выжидательно поглядела в ее сторону. Девушка еще больше потупилась, и Лучо снова подумал: отчего все так невесело, когда игра в самом разгаре.
— Если бы вы говорили серьезно, — сказала девушка, впрочем, обращаясь не к нему и даже не к опустевшему пространству вагона. — Если бы вы говорили серьезно, как было бы хорошо.
— Я серьезно, — сказал Лучо, — ведь им, правда, не запретишь.
Она взглянула на него в упор, резко, как бы очнувшись; поезд подходил к площади Конвента.
— Люди не понимают, — сказала девушка. — Все мужчины сразу думают, что…
«Довольно вульгарно, — подумал Лучо, — к тому же надо было спешить — оставалось только три остановки».
— А женщины и того хуже, — продолжала девушка. — У меня уже были случаи, хоть я и слежу за ними, как только сажусь в метро, все время, но — сами видели.
— Логично, — согласился Лучо. — Человек ведь в любой момент может отвлечься, ну они и пользуются.
— У вас, может, и так, — ответила девушка, — но это не то. Простите, это я виновата, мне выходить на Корентэн Сельтон.
— Конечно, виноваты, — насмешливо сказал Лучо. — Мне надо было выйти еще на Вожирар, из-за вас я проехал две остановки.
На повороте их прижало к двери, и руки, соскользнув, соединились на конце поручня. Девушка еще что-то говорила, нелепо извиняясь, и Лучо почувствовал, как ее пальцы снова цепко карабкаются по его руке. А когда она резко отдернула руку, сконфуженно пробормотав что-то на прощанье, ему оставалось одно — выйти вслед за ней и пойти рядом по перрону, нащупывая маленькую кисть, бесцельно, потерянно болтавшуюся внутри рукава.
— Нет, — сказала девушка. — Прошу вас, не надо. Отпустите, я пойду одна.
— Согласен, — сказал Лучо, не выпуская ее руки. — Но мне не хотелось бы отпускать вас одну сейчас. Будь у нас побольше времени там, в метро…
— Зачем? Какая разница — много времени или мало?
— Может быть, нам вместе удалось бы что-нибудь придумать? То есть что-нибудь, чтобы с ними справиться.
— Но вы не понимаете. Вы думаете…
— Откуда вы знаете, что я думаю, — с достоинством произнес Лучо. — Откуда вы знаете, какой кофе подают в кафе на углу и есть ли на углу кафе, я-то этого района почти не знаю.
— Кафе есть, — сказала девушка, — только плохое.
— Ну вот вы и улыбнулись, не отпирайтесь.
— Улыбнулась, только все равно кафе плохое.
— В любом случае на углу есть кафе.
— Да, — в этот раз она действительно взглянула на Лучо с улыбкой, — кафе есть, но кофе в нем плохой, и вы думаете…
— Я ничего не думаю, — ответил он, и, черт побери, это была правда.
— Спасибо, — сказала девушка. Невероятно, немыслимо, однако она сказала «спасибо». Она тяжело дышала, будто поднимаясь по крутой лестнице, и Лучо показалось, что она дрожит, но снова маленькая нежная беззащитная податливая безответная рука в черной перчатке, эта рука снова ожила в его ладони, и пальцы ее то сжимались, то разжимались, копошились, резвились и заигрывали. Им было хорошо, тепло, приятно, и они ластились, маленькие черные пальчики: один, другой, третий, четвертый, пятый, палец льнул к пальцу, перчатка к перчатке, черное к коричневому, палец обвивал палец первый и третий, второй и четвертый. Вся эта эквилибристика творилась сейчас там, внизу, где-то у его коленей, и ничего нельзя было сделать, и непонятно даже — приятно это ему или нет, но сделать ничего было нельзя, это происходило само, и вовсе не Лучо играл сейчас с маленькой ручкой, обвивавшей его пальцы, копошившейся в его ладони, но ни при чем, казалось, была и девушка, которая задыхалась, словно взобравшись наконец на верх лестницы, и подставляла лицо летевшей с неба измороси, как будто хотела смыть следы жаркого, спертого воздуха подземки.
— Я живу вон там, — сказала она, указывая на одно из окон в верхнем этаже одного из многих, неотличимых друг от друга зданий, протянувшихся по другой стороне улицы.
— Ага, — откликнулся Лучо, и теперь уже